— Unser Vater… то есть, извините, наш отец, мой муж, сказал, чтобы вы перестали петь. Он считает, что рабочие петь не должны. София, это и к тебе относится.
На Леську эти слова не произвели впечатления. Он мысленно поцеловал Марту в оба глаза и спросил:
— Чтобы мы перестали?
— Ну да. Конечно.
Елисей снова расцеловал Марту, теперь уже в обе щеки, и спросил:
— Перестали петь песни?
— О да, я сказала.
Теперь Леська поцеловал ее в горло, чуть-чуть выпуклое, как у голубя. Каролина Христиановна неловко повела шеей и покраснела.
Иногда мысли при полном безмолвии бывают такими ясными, точно надписи. И они никогда не лгут, как это часто бывает со словом.
— Значит, я понял вас так, — сказал Леська только для того, чтобы оттянуть время, — что мы должны прекратить пение?
Женщина вздохнула.
Елисей вскочил и вышел во двор.
Уже темнело. Елисей дошел до своего сарая, сел на пороге. И стал с хищностью опытного мужчины думать о том, что теперь между ним и хозяйкой возникла тайна, которая объяла обоих.
Он снова запел. Теперь это был вальс Вальдтейфеля:
Леська пел с таким неподдельным страданием, с такой глубокой печалью, что слезы звенели у него в горле. Вся неутоленная, бездомная его юность трепетала в его голосе. И тут он заметил силуэт, прижавшийся к столбу с колоколом. Это была Гунда. Волосы ее конским хвостом изгибались над затылком, как у девушек с этрусской вазы.
Леська встал и пошел в поле. Ему хотелось одиночества. В первой же скирде он отыскал свое гнездо, нырнул в него и запел старинный цыганский романс:
Он плакал от своего сиротства, оттого, что взошла луна, что крепко пахло сеном, что ему двадцать лет, а у него нет любимой… И вдруг из-за скирды появилась тень с этрусской прической. Опять Гунда? Она быстро и бесшумно присела у подножия скирды, стройная, сильная, очень напряженная, и молча глядела на Елисея.
— Гунда? — спросил он.
Гунда молчала. Леська тоже молчал, усталый и умиротворенный, как это бывает после слез.
— Ты слышала, как я плакал? Но это так… Ничего особенного… Контузия.
Гунда молчала. Леська вспомнил, что никогда не слышал ее голоса. Гунда всегда молчит.
— Гунда… — сказал Леська. — Ты уже большая… Должна многое понимать… Понимаешь ли ты эти строки:
Гунда молчала.
— Этой тоской я сейчас охвачен так, что впору выть на луну. Гунда! Ты могла бы меня поцеловать?
Гунда кинулась на Леську, как зверек, и крепко по-детски поцеловала его в губы. Леська не удивился. Он обнял ее и мягко привлек к себе. Теперь Елисей полулежал на сене, а Гунда у него на груди слушала стук его сердца. Он вдыхал аромат ее щеки, шеи и уха. Он почувствовал, как тает крутой камень у него под грудью, тот самый, который возникал в шторме, тот самый, что в бою… Это было тихой, ни с чем не сравнимой радостью. А Гунда глядела ему в глаза. И вдруг вскочила:
— Идет! Сюда идет, проклятая! Всюду она… Она, она…
Девчонка застонала от злости и вмиг умчалась в темноту. Елисей прислушался. Действительно, шаги. Из-за скирды показалась Каролина Христиановна.
Она обернулась к Елисею и отчеканила:
— Зачем вы ухаживаете за дочкой? Она еще совсем ребенок. Следует прекратить.
Леська вскочил. Но женщина повернулась к нему спиной и начала уходить в синеву. А месяц был таким огромным, а ночь такой теплой, а летучие мыши чертили такие слепые молнии… Бывают минуты, когда человек принадлежит только себе! Себе и природе!
Леська бросился за ней и подхватил ее на руки.
— Вы сумасшедший! Нас увидят!
Леська понес ее в поле, сам не зная почему.
— Отпустите меня! Слышите? Немедленно и сию же минуту!
— Отпущу, если вы меня поцелуете.
— Nein! — воскликнула она хрипло.
Это немецкое слово хлестнуло его кнутом. Леська оробел и опустил ее на землю. Каролина Христиановна резко отвернулась и быстро пошла к дому. Леська поплелся вслед, растерянно улыбаясь и презирая себя изо всех сил.
Ночь Елисей провел в бессоннице. Утром, еще до колокола, он вывел Зигфрида, напоил его, запряг и начал пахать. К его удивлению, работа показалась ему гораздо более легкой, чем прежде. Конечно, труд оставался трудом, но в нем уже не было ничего невыносимого. Напротив, в какой-то момент Елисей почувствовал даже вдохновение. Он крепко вжимал лемех в почву, и борозды шли ровными и тонкими, как рельсы.
Зазвонили к завтраку. Елисей сел за стол успокоившийся и какой-то даже озаренный.
— Что это ты нынче запахал с самой ночи? — спросила Софья.
— Да так. Не спалось что-то.
— Распелся, вот и не спалось.
