— Народ говорит.
— «Народ»… Все пошли, и он пошел. А что хорошего у красных? Хлеб отбирали, как будто они его сеяли.
— Германцы тоже отбирали хлеб.
— Ну, то германцы.
— Это как понять?
— На! Получай и уходи. Не люблю я говорить про политику.
— Говорить не любите, а делать ее любите? Кто убил Приклонского?
— Не знаю никакого Приклонского.
Старик отвернулся и торопливо засеменил в другую комнату.
— У вас все политика! — крикнул ему вдогонку Леська. — И жена и лошадь!
Потом отправился на кухню.
— До свидания, Эмма. Дед у меня заболел.
— Да, да. Мы уже знаем. Гунда сказала. Ну, дай бог ему здоровья. Может, все и обойдется.
— А где Каролина Христиановна?
— В своей комнате.
— Можно ее позвать?
— Нельзя.
— Почему? Спит еще?
— Нет. Плачет.
Елисей попрощался со всеми рабочими и вышел на большую дорогу. В степи прыгали тушканчики. Леська оглянулся на усадьбу. В углу террасы стояла женская фигура, по-мужски опершись кулаками на стол.
Новости были хорошими. Деникина со страшной силой отогнали от Тулы, а Буденный разгромил Мамонтова под Касторной. Красная Армия снова наступала по всему Южному фронту.
— Еремушкин не приходил?
— Нет, — ответил Леонид. — И вообще никто к тебе не приходил.
— Никому не нужен?
— По-видимому.
— А письма есть?
— Одно. Из Симферополя.
— Ага! Значит, все-таки кому-то нужен?
Письмо было от Беспрозванного:
«Елисей! Милый!
Заходила ко мне Ваша знакомая — Мария Волкова. Она справлялась о Вас, но я ничего толком не мог ей сообщить, ибо Вы решили не писать мне ни звука, в чем весьма преуспели. Эта девушка произвела на меня сильное впечатление. Вы ее недооцениваете. Духовно Мария под стать женам декабристов. Если б я был в Вашем возрасте, я влюбился бы в нее по уши. Да, пожалуй, я в нее уже влюблен. Во всяком случае, она вдохновила меня на нижеследующие стихи:
Ты
«Ну что за могучий старик! — подумал Леська. — Он уже вообразил Муську своей подругой жизни. Но неужели я действительно проглядел в ней то, что усмотрел этот колдун? Жена декабриста…»
Наступила пасха. Бабушка пекла куличи, дед красил яйца, колокола звонили что-то вроде «Славься, славься!». Весна ощущалась и в запахе волны, и в девичьих глазах, и в слухах о близком прилете красных. На душе у Леськи пели бы жаворонки, если б он встретил хоть кого-нибудь из своих друзей.
И вдруг встретил!
Как-то гуляя вечером у пляжа, Елисей увидел в «Дюльбере» свет. Отель по-прежнему закрыт. Значит, вернулись Дуваны. Леська позвонил к ним на квартиру из конторы «Русского общества». К аппарату подошел Сеня.
— Алло?
— Сенька Дуван! — радостно крикнул Елисей.
Приезд Дуванов сразу же изменил Леськину жизнь. Теперь он бывал у них чуть ли не каждый вечер и видел за столом буквально всех знаменитостей, каких судьба заносила на этот приморский курорт.
Однажды его познакомили с Собиновым. Знаменитый артист, полуседой, красивый, моложавый, пил чай с красным вином. Он был одет в офицерский китель цвета хаки-шанжан с погонами поручика. Просить его что-либо спеть хозяева не решались, но…
— Леонид Витальевич! У меня к вам великая просьба, — начала хозяйка, Вера Семеновна. — Я не из тех матерей, которые считают своих детенышей обязательно гениальными. Но все же Тамара — кинозвезда, Илюша принят в третью студию… И вот мне кажется, что у Сенечки появился голос.
— Ну что ты, Вера? Ну, какой у него голос? — пожурил ее Дуван-Торцов.
— Голос, голос! Спой, Сенечка, я прошу тебя.
Сенечка спел романс «Уймитесь, волнения страсти».
— Ну как, Леонид Витальевич?
Собинов расхохотался.
— Голосишко есть, но ни страстей, ни волнения я что-то не обнаружил.
— О, это все с годами придет! — сказала мама.
— Позвольте и мне спеть, — вдруг выпалил Леська.
Все озадаченно на него оглянулись.
— Ну, спойте, — нехотя произнесла Вера Семеновна.
