— Скажите, товарищ: а что такое, в сущности, коммунизм?
— А кто его знает? — весело ответил «Ревком».— Есть коммунисты-индивидуалисты, есть коммунисты-анархисты. Я в этом еще не разобрался, сам плаваю. А спроси меня, что такое социализм, это я знаю крепко: ни буржуев, ни помещиков, а власть рабочая.
— А куда девать интеллигенцию?
— А интеллигенцию к стенке!
О крестьянстве забыли и тот и другой. Так оно и не узнало о своей социальной судьбе.
Подъехав к зданию казначейства, увидели на двери объявление: «ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО».
— Ух ты! «Временно»…— сказал «Ревком».— Ты понимаешь, гимназист, в чем цымус этого вопроса? «Временно» — это значит революция. Скажи на милость! Он уже установил для нее сроки. Ах, гадина!
«Ревком» соскочил с тачанки и поманил пальцем одного из красногвардейцев.
— Боец! Ступай и приведи ко мне дворника.
Красногвардеец с берданкой вошел во двор.
— Народ знает все. От него не укрыться. Поимейте это в виду, молодой человек. Мало ли что придется в жизни.
Появился дворник.
— Фамилия? — строго спросил «Ревком».
— Васильев,— неестественно высоким и в то же время жирным голосом ответил дворник, точно он наелся крутых яиц.
— Имя?
— Федор.
— Отчество?
— Никитич.
— Род занятий?
— Дворники мы.
— У революции дворников нет. Будешь отныне прозываться «комендант». «Комендант казначейства»! Крепко? Так вот, товарищ комендант: хочешь пособить народной власти?
— С дорогой душой! — заорал Никитич, когда понял, что расстреливать его не будут. Он сильно кашлянул и вернул себе свой голос.
— Вот тут написано, что казначейство закрыто. Допускаю. Ну, а куда же девалось начальство? Сам-то где? Сбежал? Дома его нет, комендант.
Никитич хитровато усмехнулся:
— Да по форме вроде и сбежал, а на самом деле у меня в подвале хоронится.
— У тебя? Здесь?
— Ага.
— Вот это расчудесно! Вот это по-моему! Молодец, Никитич,— сохранил зверя для нашей охоты. Пошли, Никитич!
Начальник казначейства лежал в постели под лоскутным одеялом.
— Чем страдаете, дорогой?
— Малярия у меня. Трясет так, что просто сил нет.
Действительно, у несчастного зуб на зуб не попадал, и вообще вид у него был самый плохой.
— Малярия? Хорошо. Очень хорошо. А только почему вы, господин, валяетесь в этом подвале, когда у вас есть мировая квартирка на Перекопской улице, дом номер четыре?
Казначея начало трясти еще сильнее.
— А разве вы меня знаете? — спросил он.— Может быть, с кем-нибудь путаете?
— Может быть,— сказал «Ревком».— А меня вы знаете?
— Впервые вижу.
— А я как раз доктор. Буду вас лечить. Ну-ка, садитесь! Да не на кровати: тут мне совсем не с руки вас выстукивать. Садитесь вон на тот стул.
— Не могу…— вяло протянул больной.— Сил нет…
— Садись! — грубо прикрикнул на него «Ревком».— А то я так тебя выстукаю — не обрадуешься.
Казначей, испуганно покосившись на кровать, довольно бодро пересел на стул. Но косой его взгляд не пропал даром. «Ревком» кинулся к постели, поднял тюфяк, и все увидели на сетке два кожаных мешка, лежавших впритирку один к другому, точно два черных поросенка.
— Золотишко! — сказал «Ревком» умиленно.— Золотишко…
Он развязал один мешок, запустил туда могучую руку, набрал полную горсть царских пятерок и жаркой струей высыпал их обратно.
Леська, широко раскрыв глаза, увидел Клондайк и трапперов, которые увозили золото сначала на полярных собаках, потом на лодках, свергающихся в бездну с водопадов, наконец, на колесных пароходах с длиннющей трубой, чтобы в конце концов пропить его в любом салуне.
— Боец! — крикнул «Ревком».— Снеси мешок в тачанку. А ты, гимназист, возьмешь второй.
Красногвардеец, закинув берданку за плечо, схватил в охапку одного «поросенка» и понес его к выходу. Леська — за ним. Когда они вышли на улицу, там уже собралась толпа. Елисей подошел к тачанке и свободным движением бросил мешок прямо под пулемет, но красногвардеец кинул неладно: его мешок плюхнулся о крыло, треснул по шву и упал на мостовую. Из него хлынуло солнце и, веселя всех своим горячим блеском, покатилось каплями кто куда. «Оказывается,— подумал Леська,— когда золота много, оно отливает красным».
Толпа бросилась подбирать. Еще бы: тут катилось человеческое счастье…
— Не смейте! — отчаянно закричал Леська.— Это деньги народные!
— А мы сами кто? Не народ? — засмеялся кто-то.
«Ревком» сорвал с головы папаху и крикнул:
— Граждане России! Все собранные монеты сыпьте сюда. Я член ревкомовской пятерки товарищ Воронов.
Какая-то часть толпы потянулась к шапке и набросала в нее довольно много золотых.
Когда разодранный мешок был уложен на свое место, когда Воронов осмотрел все пространство под тачанкой и вокруг, когда, влезши на облучок, пронзительно оглядел чуть ли не каждого из толпы, лошади тронулись. Только теперь в воротах возник уже совершенно выздоровевший казначей, пытаясь угадать, куда увезли его сокровища.
— А тебе, боец, расстрел полагается,— сочувственно сказал красноармейцу Воронов.— У нас ведь тюрем нет и не будет.
Леська вспомнил крейсер «Румыния». Как у них все просто! А ведь, пожалуй, в самом деле красноармейца расстреляют…
