Стал позади меня, опираясь ладонями на стекло, выдыхая мне в затылок, вызывая вихрь мурашек своей близостью. Я не верила ему, не верила ни единому слову. Такие, как Сальваторе, играют с женщинами, удовлетворяют свои потребности и умеют красиво говорить. Я слышала, как он умеет соблазнять… как умеет шептать своим дьявольским голосом. Как тогда Лауре.
— Когда я уехал в Америку, — пока он говорил, его длинные пальцы ласкали мои волосы, — и жил у дяди, я каждый день рисовал наш дом. В тетради. Старой общей тетради, найденной в комнате тетки Мардж, — кажется, он заплетал мои волосы в косу, и мне это нравилось. Чувствовать нервные, длинные пальцы Сальвы, позволять ему трогать себя и позволять себе наслаждаться этими прикосновениями, — вначале продумал, каким будет фундамент, потом стены, окна и комнаты. Я никогда не учился этому… никогда не был художником. Но я видел, каким он будет, наш дом… Уже тогда я знал, что ты принадлежишь мне.
— И где… этот дом теперь?
— Не знаю. Кажется, я привез тетрадь с собой, но она исчезла.
Потому что ее не было, и он мне лжет. Потому что рот Сальваторе ди Мартелли источает только яд.
— У нас не может быть общего дома, и ты это прекрасно знаешь. Твоя усадьба для меня тюрьма… а у меня нет ничего своего.
Ладонь скользнула по моей шее, лаская, касаясь очень нежно кожи.
— Наш дом там, где нам хорошо… мне хорошо с тобой везде.
Развернул к себе, убирая волосы с моего лица, рука потянулась за колоском в тонкой, высокой, белоснежной вазе. Достал его и провел по моей щеке, прожигая своим огненным, черным взглядом. И я знаю, что сейчас будет. Знаю, потому что мое тело мучительно отзывается. Особенно когда колосок скользит по ключицам и западает за ворот халата. Все эти несколько дней Сальва отсутствовал. Я слышала, как ему звонят, как он говорит по-английски, как договаривается о встрече. Он уезжал по своим делам и возвращался почти под утро, а я делала вид, что крепко сплю, и он не будил меня. А утром снова слышала, как он уходит. Злилась, утыкаясь лицом в подушку. Никакой это не медовый месяц. Просто потащил с собой… и запер в четырех стенах. Я слышала его разговор с одним из китайцев. Слышала как-то спросил — возьмет ли он меня на встречу, и Сальва ответил, что на переговорах женщине не место.
— С кем встречается твой брат?
Спросила у Марко за завтраком, пока тот рассматривал свежую газету на веранде, где мы встречались каждое утро.
— С неким господином Джаном Хён. Тебе это ни о чем не говорит.
— Да, ни о чем. И зачем им встречаться?
— Ты знаешь, что такое триада?
— Нет. Впервые слышу.
— Это китайская мафия. Так вот Джан Хён один из самых влиятельных людей в триаде.
Марко, не глядя на меня, положил газету и отпил чай.
— Разве Сальваторе не рассказывал тебе?
— Нет… мы с ним не обсуждаем его дела.
— Ну да. У вас есть более интересные занятия.
Я положила десертную ложку на блюдце и посмотрела Марко в глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Всего лишь то, что, кажется, твой брак все же может стать счастливым.
— К чему ты мне это говоришь?
Марко встал из-за стола и отошел к окну. Раздвинул шторы-жалюзи, открывая вид на море.
— Я думал, ты хочешь свободу.
— Зачем хотеть чего-то недостижимого?
— Нет ничего недостижимого, если хотеть!
— Я хочу! Но это ничего не изменит. За мной не прискачет принц на белом коне и не заберет из логова дракона, не разверзнется небо, и добрая фея не наколдует мне счастья. Так чего мне хотеть? Мне не жить? Не дышать?
Марко повернулся ко мне.
— Главное, что ты по-прежнему этого хочешь.
Сказал он и вышел с веранды. С каждым днем он казался мне все более и более странным. Казался каким-то отчужденным, как будто не от мира сего. И я не понимала его пространственных разговоров, его намеков и… его злости. А ее я чувствовала. Марко злился. И я не знала на что именно.
Это был первый день, когда Сальваторе остался со мной. И я испытывала разочарование в самой себе за то, что где-то в глубине души рада этому и соскучилась по нему. И в то же время хочется сказать, чтобы убирался. Что мне спокойней и лучше без него.
— Поехали… купим тебе вещи и погуляем по сказке, малая.
Отобрала у него колосок и отшвырнула в сторону. Улыбается. Нагло, самоуверенно. Знает, что возбудил этими прикосновениями, и наслаждается своей властью.
— Не хочу. Мне нравится здесь.
— Тогда сиди одна в этом номере. Я вернусь только к вечеру перед приемом.
Направляется к двери, зная, что я побегу следом. Что не захочу сидеть здесь одна. Но я побежала не сразу. Дождалась, пока выйдет из номера, пройдет к лифту. В это время сдирала с себя халат, натаскивая через голову очень легкое льняное платье и на ходу обувая сандалии. Догнала его возле лифта. Не смотрит на меня, смотрит на табло, где меняются этажи, пока кабинка едет к нам.
