– Стало быть, это вы были шафером у Ольги Николаевны?..
– И шафером и другом дома. Не правда ли, я симпатичен в этой рукописи? – засмеялся Камышев, поглаживая колено и краснея, – хорош? Бить бы нужно, да некому.
– Так-с… Ваша повесть мне нравится: она лучше и интереснее очень многих уголовных романов… Только нам с вами, по взаимному соглашению, придется произвести в ней кое-какие весьма существенные изменения…
– Это можно. Например, что вы находите нужным изменить?
Самый habitus (Общий вид. Лат. – прим.) романа, его физиономию. В нем, как в уголовном романе, всё есть: преступление, улики, следствие, даже пятнадцатилетняя каторга на закуску, но нет самого существенного.
– Чего же именно?
– В нем нет настоящего виновника…
Камышев сделал большие глаза и приподнялся.
– Откровенно говоря, я вас не понимаю, – сказал он после некоторого молчания, – если вы не считаете настоящим виновником человека, который зарезал и задушил, то… я уж не знаю, кого следует считать. Конечно, преступник есть продукт общества, и общество виновно, но… если вдаваться в высшие соображения, то нужно бросить писать романы, а взяться за рефераты.
– Ах, какие тут высшие соображения! Не Урбенин ведь убил!
– Как же? – спросил Камышев, придвигаясь ко мне.
– Не Урбенин!
– Может быть. Humanum est errare (Человеку свойственно ошибаться. Лат. – прим.) – и следователи несовершенны: судебные ошибки часты под луной. Вы находите, что мы ошиблись?
– Нет, вы не ошиблись, а пожелали ошибиться.
– Простите, я вас опять не понимаю, – усмехнулся Камышев, – если вы находите, что следствие привело к ошибке и даже, как я вас стараюсь понять, к преднамеренной ошибке, то любопытно было бы знать ваш взгляд. По вашему мнению, кто убил?
– Вы!!
Камышев поглядел на меня с удивлением, почти с ужасом, покраснел и сделал шаг назад. Затем он отвернулся, отошел к окну и засмеялся.
– Вот так клюква! – пробормотал он, дыша на окно и нервно рисуя на нем вензель.
Как я несчастна!..
Я глядел на его рисующую руку и, казалось, узнавал в ней ту самую железную, мускулистую руку, которая одна только могла в один прием задушить спящего Кузьму, растерзать хрупкое тело Ольги. Мысль, что я вижу перед собой убийцу, наполняла мою душу непривычным чувством ужаса и страха… не за себя – нет! – а за него, за этого красивого и грациозного великана… вообще за человека…
– Вы убили! – повторил я.
