– Если не шутите, то поздравляю вас с открытием, – засмеялся Камышев, всё еще не глядя на меня. – Впрочем, судя по дрожи вашего голоса и по вашей бледности, трудно допустить, что вы шутите. Экий вы нервный!
Камышев повернул ко мне свое пылающее лицо и, силясь улыбнуться, продолжал:
– Любопытно, откуда вам могла прийти в голову такая мысль! Не писал ли я чего-нибудь такого в своем романе, – это любопытно, ей-богу… Расскажите, пожалуйста! Раз в жизни стоит поиспытать это ощущение, когда на тебя смотрят, как на убийцу.
– Убийца вы и есть, – сказал я, – и даже скрыть этого не можете: в романе проврались, да и сейчас плохо актерствуете.
– Это совсем таки интересно – любопытно было бы послушать, честное слово.
– Коли любопытно, так слушайте.
Я вскочил и, волнуясь, заходил по комнате. Камышев заглянул за дверь и плотнее притворил ее. Эта осторожность выдала его.
– Чего же вы боитесь? – спросил я.
Камышев конфузливо закашлялся и махнул рукой.
– Ничего я не боюсь, а просто так… взял да и взглянул за дверь. А вам и это понадобилось? Ну, рассказывайте.
– Позвольте вам допрос сделать?
– Сколько угодно.
– Предупреждаю, что я не следователь и допрашивать не мастер; порядка и системы не ждите, а потому не извольте сбивать и путать. Прежде всего скажите мне, куда вы исчезли после того, как оставили опушку, на которой кутили после охоты?
– В повести сказано: я пошел домой.
– В повести описание вашего пути старательно зачеркнуто. Вы шли тем лесом?
– Да.
– И могли, стало быть, встретиться там с Ольгой?
– Да, мог, – усмехнулся Камышев.
– И вы с ней встретились.
– Нет, не встречался.
– На следствии вы забыли допросить одного очень важного свидетеля, а именно себя… Вы слышали крик жертвы?
– Нет… Ну, батенька, допрашивать вы совсем не мастер…
Это фамильярное «батенька» меня покоробило: оно плохо вязалось с теми извинениями и смущением, которыми началась наша беседа. Скоро я заметил, что Камышев глядел на меня снисходительно, свысока и почти любовался моим неуменьем выпутаться из массы волновавших меня вопросов…
