Каждому коллекционеру, даже самому нелюдимому и замшелому, хочется хоть раз показать свои сокровища другому человеку. А Гущин по природе был щедр и общителен, нелюдимым его сделали обстоятельства жизни. Да и чем еще мог он поделиться с Наташей? Обидой, угнетенностью, грустью или соображениями о катапультирующих устройствах? И то и другое не подлежало разглашению. Он делился с ней своим единственным достоянием, скопленным по крохам в долгие одинокие вечера. И потому Гущин, человек деликатный до испуга, швырял такси из одного конца города в другой, таскал Наташу через буераки, старые кладбища, захламленные дворы, стройплощадки и пустыри, вовсе не заботясь о том, интересно ли ей, не устала ли она. Он как будто знал, что такого путешествия больше не будет, и в добром исступлении хотел показать ей все. Он уже понял, что Наташе знакомы лишь знаменитые памятники архитектуры, но неизвестны и те малые следы, приметы исчезнувшей старины, что составляли его коллекцию, и многочисленные второстепенные постройки Кваренги. Он нарочно выбирал маршруты по улице Халтурина, Невскому, Садовой, Фонтанке и, ликуя, выкрикивал:
— Это Кваренги!.. Старая аптека!.. Это опять Кваренги!.. Оловянные ряды!.. Кваренги — больница!.. А это узнаете? Кваренги, черт возьми, самый что ни на есть!..
Его энтузиазм заразил даже краснолицего полусонного шофера с маленькими ушами, сердито прижатыми к бритой голове. Завидев дом с колоннами, он тут же, не дожидаясь указаний, сворачивал к нему.
— Куда вы? Нам прямо!
— А вон этот… Кваренги, — говорил шофер. Наташа смеялась. Казалось, путешествие доставляет ей не меньшую радость, чем самому Гущину. Удивляло лишь, что живое, заинтересованное лицо Наташи в минуты самых пламенных гимнов Гущина какому-нибудь фризу или портику было обращено не к дивной руине, а к нему, Гущину.
— Посмотрите, посмотрите, как это прекрасно! — взывал Гущин.
— Прекрасно, — соглашалась Наташа.
— Ну, правда, ведь вы такого не видели?
— Не видела, — признавалась Наташа. — Даже не знала, что такое бывает.
Отрезвление пришло к Гущину внезапно, когда они осматривали обломок фигуры ангела в маленьком садике на Васильевском острове. От ангела остался каменный хитон и одно крыло — гордое и красивое, как у лебедя на взмахе. Гущин фантазировал, как должен был выглядеть ангел в своем целостном виде, и тут увидел большую металлическую птицу, пасущуюся в траве. На обтекаемое тело птицы была накинута железная кольчужка из мельчайших, плотно прилегающих чешуек. Золотистая рябь пробегала по кольчужке, когда птица попадала в перехват солнечного луча.
— Кто это? — прервал свои рассуждения Гущин.
— Господь с вами, Сергей Иваныч, скворца не узнали!
— Но какой он громадный! — растерянно произнес Гущин.
Скворец был величиной с голубя, царь-скворец, чудо-скворец! Он словно напоминал Гущину о живой жизни, о необыкновенности дарованного ему дня, который он так расточительно тратит на прекрасный, но холодный, мертвый камень.
— Может, хватит старины? — спросил Гущин.
— Как хотите, я не устала.
Гущин отпустил такси, и они медленно побрели в сторону моста Лейтенанта Шмидта.
— Вы одиноки, Сергей Иваныч? — участливо спросила Наташа.
— Вовсе нет! У меня семья: жена и дочь, большая, почти ваша сверстница. А почему вы решили?..
— Мне показалось, что у вас никого нет, кроме… — она слабо улыбнулась, — кроме Кваренги.
— Это правда, — угрюмо сказал Гущин. — Хотя я не понимаю, как вы догадались.
— Ну, это не сложно, — произнесла она тихо, словно про себя.
— А вы? — спросил Гущин. — Вы, конечно, не одиноки? У вас семья, муж?
— У меня никого нет. Отец погиб на фронте, мать — в блокаду. Меня воспитала бабушка, она тоже умерла — старенькая. И замуж меня не берут. Но я не одинока, Сергей Иваныч. Хотите, я покажу вам свой Ленинград?
— А это удобно?
Наташа засмеялась:
— Я была уверена, что вы скажете что-нибудь в этом духе. Конечно, удобно.
Наташин Ленинград находился неподалеку — на Профсоюзном бульваре. Они пошли туда пешком и почти всю дорогу молчали, занятые своими мыслями. Возле бульвара им попался навстречу маленький ослик под громадным, нарядным, обшитым красным плюшем седлом, на таких осликах катают детей.
— Какая крошка! — неожиданно умилился Гущин.
— Спасибо скворцу за то, что он такой большой, а ослику за то, что он такой маленький, — как-то странно растроганно и чуть-чуть лукаво сказала Наташа.
— О чем вы? — не понял и смутился Гущин.
— Спасибо жизни за все ее чудеса, — так же нежно и странно ответила Наташа…
