Даша была мне нужна. И остановившись с Марусей на самом краю, я как бы остановил и Дашу. Это не значило, что я всерьез верил в мистическую взаимосвязь нашего душевного поведения. У меня не было и до конца отчетливой оценки происходящего. Единственно, в чем я был уверен, так это в дурном влиянии Анны Михайловны на дочь и в том, что она вновь взялась за меня, хотя совсем с другой стороны. Остальное принадлежало к тайнознанию, которое куда совершенней дневного разума, но далеко не всегда торопится сообщить о своих открытиях.
Дальнейшие события развивались энергично. Немецкие газеты приказом свыше закрыли, толку от них, как от козла молока. Работников газет стали распределять по другим службам контрпропаганды. Я же получил приглашение в газету воздушной армии Волховского фронта, но отпустить меня не могли без санкции ГлавПУРа. И тут вспомнили о старом вызове из «Советского писателя» для ознакомления с версткой. Так было принято, но Полтавский обвинил меня публично в дезертирстве и не отпустил. Сейчас работники отдела кадров ПУ вспомнили об устаревшей бумажке и предложили оформить недельную командировку в Москву, если я привезу три литра водки. Я пообещал и через два дня, не успев предупредить домашних о своем приезде, вошел в квартиренку на улице Фурманова.
Все мое короткое пребывание в Москве шло под песню «Как на темный ерик», невероятно популярную в те дни. Ею приветствовали приезжающих в отпуск или в командировку фронтовиков. Там были такие волнующие слова:
Тут взгляды обращались к герою, и все рюмки тянулись к нему. Я едва перешагнул родной порог, как появилась водка, и новая мамина подруга, соседка по подъезду, вдова пародиста Архангельского, Кира, зубастая, очкастая, с сильным ловким телом, завела разухабисто:
Бедная мама не справилась с потрясением, сразу напилась и отключилась от происходящего. Дождавшись десяти часов — раньше я не решился тревожить Гербетов, — я позвонил Даше. Она сама сняла трубку.
— Приезжай, — сказал я.
— Как ты очутился тут? — В голосе — растерянность и настороженность.
Я объяснил.
— Мне надо в институт. У нас начинается сессия. Я заеду по пути, только ненадолго.
— На сколько можешь.
Как это было не похоже на безумие моих домашних. Мама восторженно-отчаянно напилась, у Верони не просыхали глаза, отчим, который никогда не пел по причине полного отсутствия слуха и голоса, так горланил с Кирой дуэтом про ерик, что наверняка распугал все сорок тысяч лошадей. Это была радость так радость! А Даша разговаривала со мной так, будто я вернулся раньше срока из подмосковного дома отдыха. Но ее холодная сдержанность не насторожила меня и не огорчила, я думал лишь о том, что сейчас увижу ее.
Она приехала не слишком скоро.
— У вас тут гулянье? — спросила она, закатив глаз.
— Да, выпили немного. Пойдем.
— Куда ты меня тянешь?
— А ты не понимаешь?
Я с какой-то грубой нежностью втолкнул ее в свою комнату. Она показалась мне немного опухшей, похудевшей, что ей не шло, и вообще какой-то не такой. Я успел это увидеть сквозь объявший меня отнюдь не тусклый огонь желания.
Диван стоял как раз напротив двери. Я толкнул Дашу на него, она упала навзничь. Я, неуклюже, бестолково и не думая о предосторожностях, овладел ею. Это было словно не с любимой и не с женой, а со случайной девкой в подъезде или у водосточной трубы. Причиной тому избыток желания, и она могла бы это понять, но не захотела. Она поднялась с хмурым, оскорбленным видом, одернула юбку:
— Моя миссия выполнена?
— Я слишком соскучился, — пробормотал я.
Опять она закатила глаз, то ли у нее усилилась косина, то ли все, что шло от меня, вызывало недовольство.
— Мне пора в институт, — сказала она. — Увидимся вечером.
— Приходи сюда. Мама и отчим уйдут к Кире и там останутся. Мы будем одни.
Она чуть подумала и согласилась.
— А когда ты у нас появишься?
— Завтра.
— Завтра день рождения Сережи. Тетка что-то устраивает. Будет мама и мои новые друзья.
— Кто такие?
— Одного ты знаешь, Резунов, молодой прозаик. О другом я тебе писала — Стась, раненый летчик, мы познакомились в госпитале.
