жизнью, о котором только могут мечтать драматург, актер и режиссер.
46
МАЛЫЙ ЛЕВШИНСКИЙ, 4
Мы переехали. У нас две маленьких комнатки — но две! — и хотя вход общий,
дверь к нам все же на отшибе. Дом — обыкновенный московский особнячок, каких в
городе тысячи тысяч: в них когда-то жили и принимали гостей хозяева, а в глубину или на
антресоли отправляли детей — кто побогаче — с гувернантками, кто победней — с
няньками. Вот мы и поселились там, где обитали с няньками.
Спали мы в синей комнате, жили — в желтой. Тогда было увлечение: стены
красили клеевой краской в эти цвета, как в 40-е — 50-е годы прошлого века.
Кухня была общая, без газа: на столах гудели примусы, мигали керосинки. Домик
был вместительный и набит до отказа. Кто только здесь не жил! Чета студентов,
наборщик, инженер, служащие, домашние хозяйки, портниха и разнообразные дети.
Особенно много — или так казалось — было их в семье инженера, теща которого,
почтенная и культурная женщина, была родственницей Василия Андреевича Жуковского
по линии его любимой племянницы Мойер, о чем она дала нам прочесть исследование.
24
Особенностью кухни была сизая кошка, которая вихрем проносилась к форточке,
не забывая куснуть попутно за икры стоявшего у примуса...
Окно в желтой комнате было широкое. Я давно мечтала об итальянском окне.
Вскоре на подоконнике появился ящик, а в ящике настурции. Мака сейчас же сочинил:
В ночном горшке, зачем — бог весть,
Уныло вьется травка.
Живет по всем приметам здесь
Какая-то босявка...
„Босявка" — южнорусское и излюбленное булгаковское словечко. У них в семье
вообще бытовало немало своих словечек и поговорок. Когда кому-нибудь ( а их было
семь человек детей) доводилось выйти из-за стола, а на столе было что-нибудь вкусное,
выходящий обращался к соседу с просьбой: „Постереги".
47
Вся эта команда (дружная, надо сказать) росла, училась, выдумывала,ссорилась,
мирилась, смеялась...
Взрослела команда, менялось и озорство, расширялась тематика. В юношеском
возрасте они добрались и до подражания поэту Никитину: „Помоляся богу, улеглася мать.
/ Дети понемногу сели в винт играть"...
Юмор, остроумие, умение поддержать, стойкость — все это — закваска крепкой
семьи. Закваска эта в период особенно острой травли оказала писателю Булгакову
немалую поддержку...
Наш дом угловой по М. Левшинскому; другой своей стороной он выходит на
Пречистенку (ныне Кропоткинскую) № 30. Помню надпись на воротах: „Свободенъ отъ
постоя", с твердыми знаками. Повеяло такой стариной... Прелесть нашего жилья состояла
в том, что все друзья жили в этом районе. Стоило перебежать улицу, пройти по
перпендикулярному переулку — и вот мы у Ляминых.
Еще ближе — в Мансуровском переулке — Сережа Топленинов, обаятельный и
компанейский человек, на все руки мастер, гитарист и знаток старинных романсов.
В Померанцевом переулке — Морицы; в нашем М. Левшинском — Владимир
Николаевич Долгорукий (Владимиров), наш придворный поэт Вэдэ, о котором в Макином
календаре было записано: „Напомнить Любаше, чтобы не забывала сердиться на В. Д.".
Дело в том, что Владимир Николаевич написал стихи, посвященные нам с Макой и
нашим кошкам. Тата Лямина и Сережа Топленинов книгу проиллюстрировали. Был там
нарисован и портрет В. Н. Он попросил разрешения взять книжку домой и дал слово, что
не дотронется до своего изображения. Но слова не сдержал: портрет подправил, чем
вызвал мой справедливый гнев.
Шагнуть через Остоженку (ныне Метростроевская) — и вот они, чета Никитинских,
кузина и кузен Коли Лямина.
В подвале Толстовского музея жила писательница Софья Захаровна Федорченко с
мужем Николаем Петровичем Ракицким. Это в пяти минутах от нашего дома, и мы иногда
заходим к ним на чашку чая. На память приходит один вечер. Как-то по дороге домой мы
заглянули к Федор-
49
ченко на огонек. За столом сидел смугло-матовый темноволосый молодой
человек.
После чая Софья Захаровна сказала:
25
— Борис Леонидович, пожалуйста, вы хотели прочесть свои стихи. Пастернак
немного выпрямился, чуть откинулся на спинку стула и начал читать:
Солнце село,
И вдруг
Электричеством вспыхнул Потемкин.
Из камбуза на спардек
Нахлынуло полчище мух.
Мясо было с душком...
И на море упали потемки.
Свет брюзжал до зари
И, забрезживший утром, потух...
Не скажу, чтобы стихи мне очень понравились, а слова „свет брюзжал до зари"
смутили нас обоих с М. А. Мы даже решили, что ослышались. Зато внешность поэта
произвела на меня впечатление: было что-то восточно-экстатическое во всем его облике,
в темных без блеска глазах, в глуховатом голосе. Ему, вдохновенному арабу, подходило
бы, читая, слегка раскачиваться и перебирать четки... Но сидел он прямо, и четок у него
не было...
На перекрещении двух переулков — Малого и Большого Левшинских — стояла
