пожалуй, чаще всего. Вот фельетон „Сорок сороков". Панорама четвертая. „Сейчас".
(Накануне, №310, 15 апреля 1923 г.). ...„На сукне волны света и волной катится в грохоте
меди и раскатах хора триумф Радамеса. В антрактах в свете золотым и красным сияет
Театр и кажется таким же нарядным, как раньше".
„Боги мои, молю я вас..." Сколько раз слышала я, как М.А. напевал эту арию из
„Аиды". В фантастической повести „Собачье сердце" главное действующее лицо, хирург
Преображенский, в минуты раздумья, сосредоточенности напевает „К берегам
71
священным Нила", арию из той же оперы, и в редкие дни отдыха спешит в Большой
театр, если ее дают, послушать „Аиду". М.А. говорил: „Совершенно неважно, заказная ли
работа или возникшая по собственному желанию. „Аида" — заказная опера, а получилась
замечательно" (Верди написал ее по заказу Каирского оперного театра). „Аиду" слушали
мы вместе в Большом театре.
Почти во всех произведениях М.А. 1924-32 г.г. присутствует музыка. В сборнике
„Дьяволиада" (изд. „Недра", 1925 г.) в рассказе „№13. Дом Эльпит-Рабкоммуна"
130
автор, описывая пожар, совершенно неожиданно применяет сравнение
разрастающегося пламени с музыкальным нарастанием в оркестре: „...А там уж грозно
заиграл, да не маленький принц, а огненный король, рапсодию. Да не cappriccio, а
страшно — brioso (стр.132) .
В „Зойкиной квартире" звучит грустный и томный Рахманиновский напев „Не пой,
красавица, при мне ты песен Грузии печальной..." Эту мелодию М.А. тоже любил
напевать.
Ездили мы на концерты: слушали пианистов-виртуозов — немца Эгона Петри и
итальянца Карло Цекки. Невольно на память приходят слова М.А.: „Для меня особенно
ценна та музыка, которая помогает мне думать".
Несколько раз были в Персимфансе (поясню для тех, кто не знает, что это такое:
симфонический оркестр без дирижера).
Как-то, будучи в артистическом „Кружке" на Пименовском переулке — там мы
бывали довольно часто — нам пришлось сидеть за одним столиком с каким-то бледным,
учтивым, интеллигентного вида человеком. М.А. с ним раскланялся. Нас познакомили.
Это оказался скрипач Лев Моисеевич Цетлин — первая скрипка Персимфанса.
— Вот моя жена всегда волнуется, когда слушает Персимфанс, — сказал М.А.
Музыкант улыбнулся:
— А разве страшно?
— Мне все кажется, что в оркестре не заметят ваших знаков и во-время не
вступят, — сказала я.
— А очень заметны мои „знаки", как вы говорите?
— Нет, не очень. Потому-то я и волнуюсь...
М.А. нравилась игра молодого пианиста Петунина. Я помню, как мы здесь же, в
„Кружке" ходили в комнату, где стоял рояль, и симпатичный юноша в сером костюме
играл какие-то джазовые мелодии и играл прекрасно.
Были у нас знакомые, где любили помузицировать: Михаил Михайлович Черемных
и его жена Нина Алексанровна. Пара примечательная: дружная, уютная, хлебосольная.
Отношение Булгакова к Черемныху было двойственное: он совершенно не разделял
увлечения художника
131
антирелигиозной пропагандой (считал это примитивом) и очень симпатизировал
ему лично.
К инструменту садилась Нина Александровна. Тут наступало торжество
„Севильского цирюльника".
Скоро восток золотою,
Румяною вспыхнет зарею —
72
пели мужчины дуэтом, умильно поглядывая друг на друга. Им обоим пение
доставляло удовольствие, нравилось оно и нам: Нине Александровне, сестре ее Наталии
Александровне (красавице из красавиц) и мне.
Тут уместно упомянуть о том, что в юности М.А. мечтал стать певцом. На
письменном столе его в молодые годы стояла карточка артиста-баса Сибирякова с
надписью: „Иногда мечты сбываются"...
К периоду 1929-30 г.г. относится знакомство М.А. с композитором Сергеем
Никифоровичем Василенко и его семейством. Здесь были люди на все вкусы: сам
композитор, жена его Татьяна Алексеевна, прекрасная рассказчица, женщина с большим
чувством юмора, профессор Сергей Константинович Шамбинаго (ее бывший муж), знаток
русской классической литературы, и их дочь Елена Сергеевна Каптерова, за которой
приятно было поухаживать. Семейный комплект дополняла малолетняя Таня Каптерова и
пес Тузик.
В доме у них бывали певцы и музыканты.
В заключение мне хочется отметить еще одну особенность в творчестве
Булгакова: его тяготение к именам прославленных музыкантов. В повести „Роковые яйца"
— Рубинштейн — представитель „одного иностранного государства", пытавшийся купить
у профессора Персикова чертежи изобретенной им камеры.
Тальберг в романе „Белая гвардия" и пьесе „Дни Турбиных". В прошлом веке
гремело имя австрийского пианиста Зигизмунда Тальберга, который в 1837 году в Париже
состязался с самим Листом.
В „Мастере и Маргарите" литератор носит фамилию Берлиоз. Фамилия врача-
психиатра, на излечении у которого находится Мастер, — Стравинский.
132
* * *
