Время жизни делится на прошлое, настоящее и будущее. Время, в котором мы живем сейчас, коротко; в котором будем жить — сомнительно; в котором уже жили — сомнению не подлежит. По отношению к последнему судьба теряет свои права; оно не может быть ей подвластно вновь. Этот отрезок жизни для занятых людей потерян, ведь у них нет свободного времени, чтобы вспоминать прошлое, а если есть, то воспоминание о нем вызывает у них досаду и потому неприятно. Итак, они неохотно возвращаются к скверно прожитому периоду свой жизни и не рискуют касаться времени, ошибки которого еще как-то забывались в радостях повседневности, но при любом воспоминании обнаруживаются со всей очевидностью. Лишь тот охотно возвращается к своему прошлому, кто все свои поступки подвергает собственной цензуре, которая никогда не допускает ошибки; своих воспоминаний следует бояться тому, кто многого домогался из тщеславия и многое презирал из высокомерия, добивался силой и выманивал хитростью, алчно присваивал и расточительно проматывал. И все-таки это — священная и посвященная часть нашего времени, она не подвластна случайностям и находится за пределами царства судьбы; ни нужда, ни страх, ни болезни уже не беспокоят; ни изменить, ни изъять уже ничего нельзя; владение прошлым незыблемо и не требует забот. Лишь отдельные дни, да и те на короткий срок, имеются в настоящем, но дни прошлого все предстанут перед вами по первому вашему требованию; каждый может их подвергнуть своему суду так долго, как это ему заблагорассудится; но у людей, обремененных делами, времени на это нет.
Спокойный и не отягощенный заботами человек способен мысленно охватить всю свою жизнь; люди занятые словно находятся под ярмом: не могут отклоняться в сторону и оглядываться. Поэтому их жизнь уходит в пустоту. Сколько бы ты не лил жидкости, это не имеет значения, если у сосуда нет дна, которое удерживало бы налитое и не давало бы ему вытечь, точно так же не важно, сколько отпущено времени, если ему негде задержаться, потому что оно протекает сквозь души, которые у этих людей как треснутые и продырявленные сосуды.
Настоящее очень коротко, так коротко, что иным кажется, что его вовсе не существует, потому что оно всегда в движении, течет и быстро проносится; кончается, прежде чем наступает, и допускает остановку не больше, чем вселенная или небесные тела, которые в своем непрерывном движении никогда не остаются в том же самом месте. Для занятых людей имеет значение только настоящее, которое столь коротко, что не может быть осмысленно; так же и это время ускользает от людей, которые разбрасываются на многие дела.
Ты хочешь узнать раз и навсегда, как коротка их жизнь? Посмотри, как страстно они желают жить долго. Дряхлые старики с клятвенными обещаниями вымаливают продления жизни на несколько лет, лживо уверяют самих себя, что они моложе, чем есть на самом деле, услаждают себя этим измышлением и дурачат себя столь охотно, словно обманывают одновременно и смерть. И только когда физическая слабость напомнит им о бренности, они, трепеща от страха, умирают, но так, словно из жизни они не уходят, а их из нее вырывают. Они вопят, что были глупы, что и не жили вовсе и, если только выкарабкаются из болезненного состояния, будут жить, избегая всяких занятий, что напрасно они приобретали то, чем даже и не воспользовались, и что весь их труд пропал впустую.
А почему не должна быть долгой жизнь людей, свободных от всяких дел? Ее не разбазаривают, попусту не тратят; случаю не вверяют, от нее ничего не убывает из-за нерадивости или щедрости, в ней нет ничего ненужного: она вся, так сказать, в получении дохода. И сколь бы малой она ни была, она вполне достаточна, и потому мудрец, когда настанет его последний день, не колеблясь, твердой стопой пойдет навстречу смерти.
Ты, возможно, спросишь, каких людей я называют занятыми? Ты не должен думать, что я имею в виду только тех, кого из базилики с трудом изгоняют спущенные на ночь собаки; тех, кого относительно благовидно теснят в толпе их собственных клиентов и весьма бесцеремонно в чужой толпе; тех, кого обязанности гонят из дома стучаться в чужие двери или кому не дает покоя преторская должность, сулящая надежды на бесчестную наживу, которая со временем даст о себе знать, как гнойник. У некоторых людей даже досуг заполнен делами: в своем загородном доме, в собственной постели, в полном уединении, даже вдали от всех дел они сами себе в тягость; их существование — это не столько праздная жизнь, сколько праздное занятие. Свободным от забот ты считаешь того, кто с болезненной нежностью расставляет коринфские сосуды, ценные из-за безумия некоторых людей, и большую часть своих дней тратит на какую-то ржавчину? Кто сидит у борцовской площадки (ибо — какой позор! — нас уже терзают чужеземные пороки) как страстный поклонник юных борцов? Кто свору своих умащенных юнцов разбивает на пары в соответствии с возрастом и цветом? Кто содержит самых модных атлетов?
