В подтверждение приведу пример из истории твоей семьи. Божественный Август властвовал мягко — если оценивать его принципат, потому что, разделяя власть над республикой, носил меч непраздным. По исполнении восемнадцати лет, как раз твоим ровесником, он прятал кинжалы под плащами друзей, планировал убийство Марка Антония, консула того года, участвовал затем в проскрипциях. Но когда перешел уже рубеж сорокалетия и находился однажды в Галлии, ему донесли, что Луций Цинна, муж негибкого ума, злоумышляет против него. Сообщили о месте, времени и способе задуманного покушения: доносчиком был один из соучастников. Решив оградить себя жесткими мерами, Август повелел собрать приближенных на совещание. Он провел бессонную ночь: представлял, как приговорят молодого человека, ни в чем другом не провинившегося, высокородного внука Гнея Помпея. Тот, кому Марк Антоний зачитывал во время пира свой указ о проскрипциях, теперь был не в состоянии убить даже одного. Громкие вздохи чередовались с противоречивыми восклицаниями: «Как же так? Сам не свой от страха, позволю убийце спокойно гулять? Не понесет наказания тот, кто хочет мою уцелевшую в стольких междоусобных войнах, морских и сухопутных сражениях жизнь отнять сейчас, когда в землях и морях царит к мир, да еще принести ее в жертву богам?» (Так как он собирался напасть во время жертвоприношения.) Помолчит немного — и снова, еще громче, гневаясь уже не на Цинну, но на себя: «Зачем жить, если столь многие хотят твоей гибели? Где конец казням, предел кровопролитию? На меня благородная молодежь точит ножи. Подставлю горло: не стоит сохранять жизнь ценой таких потерь». Наконец жена — Ливия — прервала ото; «Позволишь женщине дать тебе совет? Сделай, как врачи: когда какое-то средство не помогает, они применяют противоположное. Суровостью ты пока ничего не добился: Сальвидиена сменил Лепид, Лепида — Мурена, Мурену — Цепион, Цепиона — Эгнаций; о других, помельче, и говорить неловко. Нынче подействуй милосердием. Прости Луция Цинну. Он разоблачен, тебе уже не навредит, а пользу твой славе принести может», Довольный тем, что нашел единомышленника, Август поблагодарил супругу, тотчас же распорядился отменить совет, пригласил к себе Цинку и, удалив из комнаты посторонних, сказал ему, севшему напротив в специально поставленное для него кресло: «Сразу прошу не перебивать. Будь добр, не выкрикивай ничего посреди моей речи: получишь довольно времени для ответа. Когда тебя, Цинна, недруга мне и по обстоятельствам, и по самому рождению, я застал во вражеском лагере, я сохранил тебе жизнь, позволил владеть наследством. Сегодня ты так благополучен, что побежденному завидуют победители. Ты просил о жреческом достоинстве, и я уступил тебе в обход многих, чьи отцы сражались в моих рядах. Ты мне обязан, и все же собрался меня убить...» Тот закричал, что это абсурд, что у него и в мыслях не было... «Мы же договорились не перебивать, — продолжил Август. — Ты, повторяю, готовишь мое убийство». Тут называет место, имена соучастников и день, описывает план действий, говорит, кому поручено нанести удар. Видя, что Цинна совершенно изобличен и молчит уже не по уговору, но признав справедливость обвинения: «Для чего, — говорит, — тебе это нужно? Хочешь сам стать принцепсом? Худо же приходится римскому народу, если тебя отделяет от императорской власти единственно моя персона. Ты ведь не способен отстоять даже собственные интересы. Вольноотпущенник недавно превзошел тебя в судебном разбирательстве. Наверное, Цезаря тебе превзойти проще! Но пусть даже я один мешаю твоим надеждам: неужто ты решил, что Павел Фабий Максим, Коссы, Сервилии, а с ними целая рать благородных, не попусту гордящихся древним именем, украшение своих родов, станет подчиняться тебе?» Не буду исписывать свиток пересказом всей его речи: известно, что он говорил больше двух часов, не торопясь сообщить о том единственном наказании, которым решил ограничиться, «Снова, — сказал он в заключении, — дарю жизнь тебе, Цинна, некогда врагу, а нынче изменнику и убийце. Пускай сегодняшний день станет началом нашей дружбы: проверим, что надежнее — мой дар или твои обещания». После чего назначил консулом, еще и попеняв ему, что не дерзнул просить. Так Август приобрел преданнейшего друга, стал даже единственным наследником Цинны, и никаких покушений больше не было.
