Разве можно остановиться, начав рассказ? Позвольте уж мне поведать четвёртую историю, пришедшую на ум. В Реймсе жил один священник, посредственный грамматик, но талантливый художник, чья история служит жутким предостережением для нас. Придя в ужас от многочисленных фривольных историй, в которые он был вовлечён, этот человек стал рядовым каноником аббатства Всех святых в Шалон-сюр-Марне. Прожив там некоторое время и день за днём теряя изначальное рвение, подобно тому, как постепенно ослабевает яркость первого впечатления, он отрёкся от принятого устава, вернулся в Реймс и женился. Обзаведшись несколькими детьми, он был поражён недугом, насланным Господом для его исправления. Справедливости ради следует заметить, что перед тем как его сразила болезнь, он всё же высказывал намерение принять участие в походе на Иерусалим, название которого тогда было у всех на устах.
Промучившись от болезни долгое время, он образумился, поскольку состояние его становилось всё хуже. Обратившись с мольбой к Иоанну, тогдашнему аббату Сен-Никеза[354], он уговорил его приехать к нему, обещая отречься от мира и упрашивая облачить его в священные одежды. Аббат, будучи человеком проницательным и подозрительным благодаря знанию ветрености человеческой натуры, отказал ему в искомом облачении, но всё же доставил болящего в монастырь. Чувствуя, что его состояние ухудшается, он постоянно приставал к аббату с жалобами и требовал, чтобы тот против своей воли облачил его в монашеское одеяние. Поостыв, он на короткое время, казалось, стал тише, чем прежде. Но неожиданно каким-то побуждением Господним он призвал аббата и сказал: «Отче, прикажи своим монахам тщательно присматривать за мной, ибо я уверен, что через несколько дней надо мной свершится Божий суд. И если ты и твои монахи сильно беспокоитесь обо мне, заклинаю тебя не волноваться, ибо это продлится недолго». Услышав это, аббат распорядился, чтобы один ответственный и бдительный человек смотрел за ним. И вскоре на него отовсюду обрушились полчища демонов и стали рвать его и волочить по полу, стараясь с безумной жестокостью сорвать с него священные одежды, и всё это время он цеплялся зубами за капюшон и сжимал руки, чтобы его не сняли. Так по ночам он тяжко страдал от этих ужасных мучений, издавая жалостливые стенания, и лишь иногда днём, когда его оставляли в покое, он мог недолго отдохнуть. Тогда у него появлялась возможность задуматься, отчего с ним происходят такие неистовства. В то время он часто говорил о духах людей, которых знал ранее, и которые являлись ему, и которых он видел совершенно отчётливо.
Об этом прослышала одна вдова, боявшаяся за душу своего мужа, так как недостаточно молилась за него, и спросила у него, следует ли ей дальше молиться за мужа, и не знает ли он, как у её мужа дела. И он ответил: «Почему нет? Конечно молись за него; ибо некоторое время назад он был здесь». Наконец мучения надолго оставили его, и наступило умиротворение. Хотя временами казалось, что это лишь пауза в его муках, что скоро вновь из стен, из земли — отовсюду полезут полчища демонов и обрушатся на него, чтобы разорвать его на клочки. И когда наконец злые духи были изгнаны, и ему была обещана милость Божьего суда, он позвал аббата и сказал ему так: «Видите, сударь, Господь отплатил мне за мои грехи. Несомненно, вскоре после этого тяжкого испытания мне придёт конец. Отпустите же мне мои грехи, ибо это в ваших силах, и помазайте меня священным елеем, чтобы увенчать прощение». Аббат с молитвами поспешно совершил требуемое. Человек принял таинства с любовью и благодарностью и, при жизни смыв понесённым наказанием пятна греха, свободно и радостно шагнул через порог смерти в вечную жизнь.
Поскольку я обещал рассказать историю о жителях Лана[355], или, скорее, поставить на сцене трагедию из их жизни[356], то должен в первую очередь пояснить, что, на мой взгляд, причиной всех нпеприятностей были ошибки епископов Лана. К их поступкам, корни которых уходят далеко в прошлое, следует добавить деяния Асцелина, также известного как Адальберон[357]. Известно, что он был уроженцем Лотарингии, обладателем больших богатств и обширных владений, распродавшим всё и передавшим огромные денежные суммы возглавляемой им епархии. Он украшал церкви превосходной утварью и изрядно поднял благосостояние духовенства и епископата, но осквернил все свои благодеяния исключительной подлостью. Ибо что может быть подлее и бесчестнее чем измена своему господину, королю, невинному мальчику, которому он ранее присягнул на верность, и переход от потомков Карла Великого к представителям другого семейства?[358] Он совершил это злодеяние в Страстной Четверг, подобно Иуде.[359] Свергая правящего монарха и его потомков, он, конечно, не предвидел, какую пользу это принесёт в дальнейшем, но лишь исполнял свою злую прихоть за счёт невинных. Тем не менее, глядя на процветание города и епископа, Господь отложил судный день.
