О нас троих полностью

— Вовсе не идиотская, — сказал я, но без особой уверенности: мне казалось, что надо было раньше подумать о том, в каком сложном положении он окажется, но я слишком спешил к Мизии и слишком хотел покончить наконец со всеми секретами.

И все-таки я тащил его за собой, потому что не знал, что еще делать, и потому, что сам чувствовал себя не в своей тарелке среди всех этих неизвестных, но как будто смутно знакомых голосов и лиц, надвигавшихся на нас со всех сторон. Я добыл с какого-то стола два бокала вина; мы осушили их почти залпом и тут же взяли еще два, с другого стола, но никакого эффекта я не заметил.

Мизия была внутри большого освещенного сарая, я увидел ее еще от двери: она танцевала перед эстрадой, на которой играли музыканты, с распущенными волосами и в коротком, открытом голубом платье из хлопка, танцевала с мужем, скованным и чопорным, как автомат.

Марко шел на шаг позади: даже не оборачиваясь, я чувствовал, насколько изменилось у него выражение лица. Мизия заметила меня в гудящей, возбужденной толпе, а в следующий миг заметила Марко: она вздрогнула, глаза ее вспыхнули и она сбилась с ритма.

Когда песня кончилась и группа начала играть другую, Мизия проскользнула мимо мужа и друзей и, притягивая к себе все взгляды, направилась к нам. Она порывисто обняла меня, прижавшись всем своим разгоряченным телом, но я прекрасно чувствовал, что на самом деле ее внимание приковало к тому, кто стоит за моей спиной: там стоял Марко и смотрел на нее в упор. Она была рада меня видеть, сказала: «Я уж и не надеялась, Ливио, что ты приедешь», однако взгляд ее удерживался на мне с трудом. Она подошла к Марко; он протянул ей руку с натянутой улыбкой, от которой на щеках и в углах глаз у него проступили морщины. На мгновение она застыла в нерешительности, не отнимая руки; потом шагнула вперед, обняла его и поцеловала. Это было похоже на объятие двух политзаключенных: та же неподатливость, та же несвобода, те же горькие, неосуществимые надежды и воспоминания.

Они отстранились друг от друга, по-прежнему молча глядя друг другу в глаза, и аура вокруг них была куда красноречивее, чем самая изысканная и оживленная беседа, их чувства были заперты за такими прочными дверьми, что любой порыв, наткнувшись на них, разлетелся бы осколками чистого сожаления. Мизия оглянулась на мужа, танцевавшего словно из чувства долга; теперь казалось, что все кончено, мы опоздали.

— А ты знаешь, что получила специальный приз жюри кинофестиваля в Лавено? — крикнул я. — Как лучшая начинающая актриса!

Мизия посмотрела на меня, словно не понимая, словно мои слова потонули в воздухе, пропитанном вибрациями бас-гитары, хрипом и клокотанием саксофона; она вопросительно взглянула на Марко, но он молчал.

— Правда-правда! — снова крикнул я. — Все были в восторге! Тебе дали диплом! Его забрал Сеттимио, но он не смог приехать!

Она улыбнулась, но не успела ничего ответить: ее муж Риккардо, весь красный от непривычной физической нагрузки, пробирался к нам сквозь толпу танцующих; он положил руку ей на плечо, а другую протянул мне. Мизия представила ему Марко, и они пожали друг другу руки; я не знал, все ли рассказала Мизия своему мужу, но приветствие вышло таким натянутым, что я непременно бы рассмеялся, не будь ситуация настолько безнадежной.

Потом музыканты затянули медленную песню, Риккардо кивнул нам, взял Мизию за руку и увел танцевать, оставляя за собой шлейф невысказанных слов.

— Пойду пройдусь, — сказал Марко, взял со стола еще бокал вина, выпил почти залпом и растворился в толпе.