О нас троих полностью

Я тоже выпил вина и вышел из сарая в теплую ночную сырость, на луг, по которому группками бродили гости и болтали, смеялись, курили, пили. Я встретил Пьеро, брата Мизии, с остекленевшим взглядом и судорожными движениями, он спросил: «Как дела, как дела?». Встретил одну свою знакомую и Астру, сестру Мизии, она целовалась со вторым свидетелем; потом вернулся в освещенный сарай и снова вышел; я с кем-то говорил, пил, танцевал, курил, опять танцевал. Я поддался лихорадочной, изматывающей атмосфере праздника, смешению несовместимых гостей Мизии и ее мужа, круговороту влечений и скуки, жестов и поз, интонаций, взглядов и мыслей. Иногда мне на глаза попадался Марко с бокалом, или косяком, или и тем и другим, он излучал невероятную враждебность, и трудно было поверить, что всего лишь несколько часов назад он получил на фестивале награду за свой первый фильм. Иногда мне на глаза попадалась Мизия, там же, где только что стоял Марко и где его уже не было; она казалась веселой, полной неисчерпаемой энергии, заражавшей каждого, кто к ней приближался. Я видел, как она кружится, улыбается, тянется к чьему-то уху что-то сказать или спросить; видел, как она пьет, жестикулирует, выдыхает дым, чуть запрокинув голову, кивает матери своего мужа, которая ей что-то медленно говорит, и смеется со своим взбудораженным братом, который прислонился к ее плечу; мне казалось, что ее голос звучит у меня в ушах, но она была слишком далеко, чтобы это было правдой. Я заговорил о ней с невозмутимым мужчиной лет пятидесяти по фамилии Карьяджи, у него были маленькие голубые глазки, он возглавлял реставрационную мастерскую во Флоренции и считал Мизию своей лучшей ученицей, был от нее без ума и никак не мог понять, почему она вдруг решила все бросить и выйти замуж. Я сказал, что и сам поражен, как, впрочем, и все остальные. «Да», — отозвался он, но было видно, что он больше привык говорить, чем слушать, к тому же я начинал злиться от одной мысли, что он знаком с Мизией на несколько лет дольше, чем я. При первой же возможности я улизнул и вскоре уже беседовал с тощей очкастой девицей, которая училась в лицее с мужем Мизии, а теперь смотрела на озеро и рассуждала о том, как быстро летит время. Я не пытался понять, что она говорит, в ушах еще звучали слова профессора Карьяджи, и я слышал в его голосе замешательство. Пришлось выпить еще; я прибивался ко всем компаниям, попадавшимся на пути, вспомнил о своей былой общительности и пустил ее в ход, она еще действовала. Я произнес задом наперед несколько фраз, спел задом наперед пару дурацких песен шестидесятых годов, прочел задом наперед стихотворение Унгаретти, и стихотворение Монтале, и еще скороговорку. Я вызывал взрывы смеха и фонтаны изумления. Я излагал свои мысли о рынке искусства и о Крестовых походах, кто-то меня поддерживал, кто-то спорил; мне нравилось чувствовать себя в центре внимания, излучать давно забытые легкость и блеск. Я рассказал, как едва не умер от амебиаза, который подхватил в Индии, я положил руку на бедро худенькой рыжеволосой девушки, подружки Пьеро Мистрани, я снял ботинки, чтобы приятнее было ходить по траве у берега, я смотрел вверх, на звездное небо, и на ярко освещенный деревянный сарай, из которого несся выбранный Мизией ритм-энд-блюз.

А потом музыка стала медленнее и тише, ритм уступил место блюзу, и гости мужа Мизии начали расходиться, его мать еще раньше исчезла из этого хаоса, а гости помоложе перебрались на улицу, ошалев от толчеи, разговоров, алкоголя, травки; под белым тентом я увидел Мизию с бокалом в руке, которая слушала какого-то парня, еле стоявшего на ногах, и смотрела прямо на меня.

Я пошел к ней нетвердой походкой, мое разжиженное внимание тонуло в клейкой массе перезревших чувств. Я уже не мог толком рассчитать расстояние и потому чуть не врезался в Мизию, едва успев затормозить в нескольких сантиметрах от нее. Ее шатающийся собеседник обернулся, словно раскрывшаяся створка ширмы, посмотрел на меня, посмотрел на Мизию с таким видом, словно ждал, что сейчас увидит какое-нибудь чудо.

Мизия улыбнулась мне, держа у губ бокал тонкого стекла, но в ее улыбке не было ни удовольствия, ни радости, был лишь вопрос-без-ответа, даже смотреть на нее не было сил.

Не задумываясь, я спросил:

— Ты счастлива?

Не задумываясь, она ответила:

— Нет. — Поставила пустой бокал и снова пристально посмотрела на меня.

— Но хотя бы довольна? — спросил я бесцеремонно, чувствуя себя назойливой мухой.

— Нет, — сказала Мизия. Наверное, она выпила и выкурила не меньше меня: я впервые видел ее настолько опустошенной, потухшей, утратившей всю свою порывистость.

— Прости за допрос, я просто так спросил, — произнес я, растягивая гласные и качаясь из стороны в сторону не хуже, чем тот парень.

Мизию тоже пошатывало, но это была внутренняя дрожь, от которой у нее трепетали губы.

— Ливио, можешь сделать мне одолжение? — спросила она.

— Могу, — сказал я.