Сколько я себя помню, бабушка Таня (мама моей матери) всегда присутствовала в моей жизни. Ее теплота, спокойный говор, мягкость и внутренняя культура всегда влекли меня к ней. Она не умела читать, но ее мудрость, вежливость, внутреннее спокойствие вызывали уважение и почитание окружающих. После гибели отца она окружила меня еще большей любовью и вниманием. Не помню, чтобы она когда-нибудь накричала на меня. Самым сильным и действенным наказанием за мои неправильные поступки были ее укоряющий взгляд и слова: «Валера, как тебе не стыдно?»
Жила бабушка со своей большой семьей в бараке (как пел Высоцкий: «На 28 комнаток всего одна уборная») на Маломосковской улице, в районе ВДНХ. У нее было шесть дочерей и один сын. Школьником я приезжал к ней на осенние, зимние и весенние каникулы. Она откликалась на любую просьбу, хотя постоянно была чем-то занята: стирка, уборка квартиры, глажка белья. А как вкусно она готовила!
И вот как-то зимой мне, восьмилетнему, купили коньки «фигурки», и я упросил бабушку пойти со мной на каток на ВДНХ. Она согласилась, но сказала, что по дороге мы должны будем зайти в одно место… От нашего дома до ВДНХ было неблизко идти пешком. Мы шли медленно. Было морозно и ветрено. И вот на пригорке показались купола храма. Из церкви доносилось пение. Бабушка предложила зайти и посмотреть все внутри. Так я впервые попал в Божий Храм. Как я потом узнал, это была Церковь Тихвинской иконы Божьей Матери в Алексеевском переулке постройки XVII века. Помню свои ощущения, запах ладана, тусклое мерцание горящих свечей. Несколько женщин. У алтаря пели молитвы. Бабушка купила несколько свечей и установила их в подсвечники. Потом встала на колени, начала молиться и тихо подпевать служкам. Мне было некомфортно, но уходить не хотелось. Красота церкви завораживала. Это был какой-то другой мир. Люди стояли спокойные и умиротворенные. На лицах читалось внутреннее спокойствие. Сколько мы там пробыли – не помню. Но, выйдя из храма, мы, не сговариваясь, пошли с бабушкой не на каток, а домой. Шли молча. Про коньки, которые нес через плечо, я почти забыл. Уже стемнело. Тускло горели фонари. Ветер задувал и посвистывал среди голых деревьев и телеграфных столбов. Бабушка сняла с себя один из платков и укутала меня. Запах ее платка я запомнил на всю жизнь. От него шло не только тепло, от него веяло уютом и любовью.
В 1959 году меня со второго класса отдали на учебу в интернат № 34, который находился в районе Ховрино, недалеко от фабрики имени Петра Алексеева. Уезжал я из дома в понедельник утром, возвращался в субботу после трех часов. Сначала меня отвозил и встречал из интерната мой дедушка (отец мамы) Алексей Яковлевич. Но уже со второго полугодия я стал ездить туда и возвращаться самостоятельно. Проучился там до шестого класса.
Спальные корпуса в интернате были пятиэтажные. Спальни первоклашек находились внизу, старшеклассников – на более высоких этажах. Я стал замечать, что первого сентября каждого нового учебного года, когда мне предстояло переходить в новую спальню (а мы все бежали наперегонки – выбрать лучшее место, подальше от двери, чтобы дежурить по помещению пришлось как можно позже), я уже как будто точно знал, где буду спать. Садясь на кровать, почему-то понимал, что уже видел это место, запомнил этот вид на дверь и на окна. Так было несколько раз.
Летом я обычно отдыхал в пионерском лагере или ездил с бабушкой Таней в деревню Заборье Рязанской области. Там мы жили в доме бабушки Дуни (родной сестры моего дедушки Алексея Яковлевича). Туда же, в деревню, на отдых приезжали и мои родственники. Почти все они родились и выросли в этой деревне.
