Я умолк. Я на самом деле очень гордился этой маленькой домовиной. Много часов искал подарок. Чуть с ума не сошел. А потом увидел его на полке, совсем одного. Потрогал его снаружи, перевернул вверх тормашками, потом заглянул внутрь. Цена была высока, но я платил за совершенное мастерство. Древесина. Петельки. Всё. В то же время мне требовался какой-нибудь аэрозоль от муравьев. В глубине магазина нашел какой-то «Черный флаг»[26]. Муравьи свили себе гнездо под моей парадной дверью. Все барахло я отнес к прилавку. Там стояла юная девчонка, я сложил все перед ней. Показал на гробик.
– Знаете, что это?
– Что?
– Это гроб!
Я открыл его и показал ей.
– Эти муравьи меня с ума сводят. Знаете, что я сделаю?
– Что?
–
Она рассмеялась:
– Вы мне весь день спасли!
Молодежь нынче на мякине не проведешь; они совершенно высшая порода. Я расплатился и свалил оттуда…
Но теперь, на свадьбе, никто не смеялся. Вот от скороварки, обмотанной красной ленточкой, они были б счастливы. Или нет?
Харви, богатей, наконец оказался среди них самым добрым. Может, потому, что ему по карману была доброта? Тут я вспомнил кое-что из своих чтений, что-то из древнего китайца:
– Ты бы предпочел быть богатеем или художником?
– Я б лучше был богатым, потому что художник, похоже, вечно сидит на ступеньках у богатея.
Я сосал свою квинту и мне уже было до лампочки. А потом вдруг раз – и все закончилось. Я был на заднем сиденье моей собственной машины, Холлис опять ее вела, бородища Роя вновь трепала меня по лицу. Я сосал квинту.
– Слышьте, ребята, а вы мой гробик выкинули? Я вас обоих люблю, знаете же! Зачем вы мой гробик выкинули?
– Гляди, Буковски! Вот твой гробик!
Рой протянул его мне, показал его мне.
– А, прекрасно!
– Хочешь его назад?
– Нет! Нет! Мой подарок вам! Ваш единственный подарок! Оставьте себе! Пожалуйста!
– Ладно.
Дальше ехали сравнительно спокойно. Я жил в переднем дворе недалеко от Голливуда (конечно же). Машину пристроить – убой. Потом они отыскали место где-то в полуквартале от дома, где я жил. Поставили мою машину, отдали мне ключи. Затем я увидел, как они идут через дорогу к своей. Понаблюдал за ними, повернулся идти к себе и, пока еще глядел на них и держался за остаток квинты Харви, зацепился башмаком за край штанины и рухнул. Пока падал навзничь, первым инстинктом моим было оберечь остаток той доброй квинты, чтоб она не раскололась о цемент (мать с младенцем), и, пока падал спиной, я пытался удариться плечами, держа и голову, и бутылку повыше. Бутылку я сохранил, а вот голова запрокинулась назад в тротуар, ТРЕСЬ!
Они оба стояли и смотрели, как я падаю. Оглушило меня почти до бесчувственности, но я умудрился завопить им на всю улицу:
– Рой! Холлис! Помогите мне дойти до моей парадной двери, пожалуйста, я ранен!
Они мгновенье постояли, глядя на меня. Потом сели в машину, завели мотор, откинулись на спинки и клево так отъехали прочь.
Мне за что-то отплачивали. За гроб? Чем бы ни было оно – использование моей машины или меня самого как шута горохового и/или свидетеля… употребление меня исчерпалось. Человеческая раса всегда была мне отвратительна. По сути, отвратительными их делала эта болезнь семейных отношений, куда входила женитьба – обмен силой и выручкой, – которая болячкой, проказой становилась затем: твоим ближайшим соседом, твоим кварталом, твоим районом, твоим городом, твоим округом, твоим штатом, твоей страной… из глупости животного страха все цапают друг дружку за жопы в улейных ячейках выживания.
Я все это и получил, я понял это, когда они меня бросили, умолявшего их.
Еще пять минут, подумал я. Если мне удастся пролежать тут еще пять минут и никто меня не потревожит, я встану и доберусь к себе, попаду внутрь. Я последний изгой. Пацан Билли[27] рядом со мной – пшик. Еще пять минут. Дайте мне только добраться до моей пещеры. Я починюсь. Когда меня в следующий раз позовут на какое-нибудь их мероприятие, я им сообщу, куда его засунуть. Пять минут. Больше мне ничего не нужно.
Мимо прошли две женщины. Повернулись и посмотрели на меня.
– Ох, ты глянь на него. Что случилось?
– Он пьян.
– Он не болен, правда?
– Нет, посмотри, как он держится за эту бутылку. Как младенец.
Ох блядь. Я заорал снизу на них:
– Я ВАМ ОБЕИМ МАНДЫ ОТСОСУ! МАНДЫ Я ВАМ ОБЕИМ ОТСОСУ ДОСУХА, ПЁЗДЫ!
– Ууууууу!
Обе они вбежали в стеклянную жилую многоэтажку. Через стеклянную дверь. А я остался снаружи не в силах подняться, свидетель чего-то. Мне нужно только добраться до себя – в 30 ярдах, а дотуда три миллиона световых лет. Тридцать ярдов до арендуемой передней двери. Еще две минуты, и я б сумел встать. Всякий раз, как ни попробую, я все больше креп. Старому пьянчуге всегда удастся, если предоставить ему довольно времени. Одну минуту. Еще одну минуту. Я б сумел.
И тут вот они. Часть безумной семейной структуры Мира. Психи вообще-то, едва ли задающиеся вопросом, что заставляет их делать то, чем они занимаются. Свой двойной красный огонь они оставили гореть, когда останавливались. Затем вышли. У одного был фонарик.
