Я из тех, кто все время ведется, я простофиля. В общем, как бы там ни было, возвращаясь, несу я все эти шестерики с тремя или четырьмя другими людьми, мы все ржем, как вдруг ни с того ни с сего подваливает этот парень.
Говорит:
– Ух ты, вам, ребята, похоже, здорово. Не против, если я присоединюсь?
Они все говорят:
– Да, да, да!
А я говорю:
– Эй, постой…
Он такой:
– Да ладно тебе, давай я с вами пойду.
Я говорю:
– Ну ладно, пошли.
И вот мы все уже внутри, и давай бухать и бухать. А там пианино стоит. Я иду поиграть на пианино. Ночь длится. Я на нем играть не умею, но играю. И сижу в кресле – мне этот парень не слишком нравится… Он говорит о войне, на которой побывал, и сколько людей он там убил. А это меня не очень-то интересовало, понимаете, потому что на войне можно убивать людей, и это ничего не значит. Это законно. Кишка должна быть не тонка, чтоб убить кого-то, когда это не по закону. Понятно? Я ему, в общем, так и сказал. А он все не затыкается, хлещется там всяким: как хорошо-де он стрелял, сколько людей убил.
Я говорю:
– Херня это, пошел отсюда!
Он говорит:
– Я тебе не нравлюсь?
Я говорю:
– Ага, уходи.
Немного погодя он ушел, мы болтаем и бухаем. Как вдруг он вернулся. У него был пистолет. Внезапно вокруг меня никаких друзей не осталось. Они как бы исчезли куда-то… и тут он заходит мне за спину и говорит:
– Значит, не нравлюсь, да? – Тут вот как раз люди часто допускают ошибку. Но я только о себе говорить буду. Я сказал ему правду.
Говорю:
– Нет, ты мне не нравишься.
И он подошел ко мне сзади и пистолет мне к виску приставил.
Говорит:
– Я тебе по-прежнему не нравлюсь, правда?
Я говорю:
– Да, ты мне по-прежнему не нравишься.
Я вам так скажу, я вообще на самом деле не испугался. Это как кино где-нибудь смотреть…
Поэтому он говорит:
– Ну, я тебя убью.
А я говорю:
– Ладно. Дай-ка я тебе скажу только – если ты меня убьешь, ты мне окажешь услугу.
Это правда была, что я ему сказал.
Я говорю:
– Я все равно суицидник. Ломал себе голову, как это сделать, ты теперь меня от этих хлопот избавил. Если ты меня убьешь, меня ты от хлопот избавишь. А хлопоты начнутся у тебя. Сядешь пожизненно или на электрический стул, как тут у них, к черту, это сейчас делается.
Повисло молчание. Я ощущал, как дуло на меня жмет. Просто сидел и больше не говорил ничего – и он больше не говорил ничего. Потом опустил пистолет и пошел к двери, и сетчатая дверь хлопнула, он вышел…
И вот позже все мои друзья собрались:
– Ой, Хэнк, у тебя все в порядке?
Я говорю:
– Ага, вы, ребята, очень меня выручили, верно? Просто стояли, смотрели. Могли б его сзади схватить или как-то.
– Ну, Хэнк…
Я говорю:
– Ладно.
Ну и потом выяснилось, что он вошел с пушкой в какую-то аптеку и что-то сделал, побил кого-то рукояткой пистолета и пытался стрелять, и его определили в дурдом, позже. Поэтому он там взаправду не шутил, но знаете же, ничто не сравнится с тем, когда один псих с другим разговаривает. Я рискнул наудачу. Но при этом на самом деле готов был отчалить. Подумаешь, ничего особенного. И он это знал. Если страха не чувствуешь – не откликаешься.
***
