О природе смеха полностью

Если же учесть, что в сексуальном аспекте голова «верха» человеческого тела соотносится с «головой» «низа», то, видимо, наиболее адекватным здесь будет образ эякуляции. И пусть он не покажется чрезмерно сексуализированным, так как и сам вставший с четверенек человек (одно из названий доисторического человека — Homo erectus) своими общими контурами и позой теперь напоминает эрегированный мужской половой член. Таков, например, Збручский идол (найден в 1848 г. в реке Збруч) — он одновременно и человек, и фаллос (см.: Рыбаков 1987: 423)^{63}. Между прочим эта «стоящая» поза человека вполне соответствует его постоянной готовности к половому акту, чего мы не видим в животном мире^{64}.

До сих пор мы говорили о родстве между смехом и сексом, изначально исходя из того, что людям свойственно при половом возбуждении «ржать». Эротические тексты дают много примеров подобного рода, в том числе — «ржания» во время полового акта.

Однако следует отметить, что это не единственная голосовая реакция, сопровождающая совокупление. Те же материалы показывают, что при коитусе издаются и другого рода вокальные звуки —

• ревут:

• стонут:

• воют:

• вопят:

Если «ржание» является вокализацией, близкой по своей звуковой структуре смеху, то все данные формы голоса напоминают скорее плач. Ведь его нередко называют и «ревом», и «воем», и «воплем».

В «заветной» сказке «Смех и горе» жена попа изменяет мужу с остановившимся на ночлег бурлаком и во время прелюбодеяния визжит. Поп со сна, не поняв в чем дело, спрашивает: «О чем... плачешь?» (Афанасьев 1997: 138).

Следовательно, голосовой формой проявления половой страсти могут быть звуки родственные как смеху, так и плачу. Если теперь учесть наши выводы о «ржании» во время коитуса (см. предыдущую главу), то можно сделать обобщение и более широкого плана: издавание любых простейших вокализаций во время полового акта следует рассматривать главным образом как сброс излишка сексуального возбуждения через дыхательно-голосовой аппарат.

Возникают вопросы. Например, такой: уникальный ли это случай, что целый ряд более или менее разнородных по характеру вокализаций связан с одним и тем же физиологическим состоянием, в данном случае — с половым возбуждением? И, пожалуй, более важный вопрос: почему именно звуки «ржания», а не какие-либо другие, стали символом секса?

Обратимся к миру природы. Даже самый поверхностный обзор показывает, что подавляющее большинство животных издает голосовые звуки много реже человека. Есть чрезвычайно молчаливые виды — зайцы, ежи, черепахи.

Из наблюдений за животными можно сделать вывод, что знаковость их вокализаций — речь идет только об общей форме звуков — часто носит довольно условный характер. У собак рычание может сменяться лаем, а лай — воем. Шакалы и совы нередко попеременно «плачут» и «хохочут». Немало и таких животных, которые используют преимущественно какую-то одну голосовую форму на все случаи жизни: лошади — ржут, гуси — гогочут, утки — крякают (ср.: «Захохочешь волком — взвоешь». — Даль 1880—1882/Ι: 660). Конечно, лошадь ржет по-разному, увидев нечто для нее приятное (овес) и нечто неприятное (волков), тем не менее форма вокализации в обоих случаях одна и та же — ржание.

Очевидно, простейшие голосовые формы продолжают присутствовать и в вокализациях человека, причем их ассортимент достаточно широк.