Один из больных Кёппе, именно чулочник Фишер, рассказывал, что первоначально Бог имел с ним общение через постукивание и столоверчение. Впоследствии же больной стал обходиться и без этих вспомогательных средств, так как ему было довольно прислушаться к «внутреннему голосу познания». Кроме того, он слышал «тишайший глас Божий, относительно которого другой сказал бы, что это просто мышление»[71].
Один из пациентов Шюле прекрасно охарактеризовал навязчивость мыслей, приводящую больных к умозаключению, что их мысли фабрикуются для них другими. «Мои собственные мысли идут равномерным ходом; мысли же других входят в мою голову как бы давлением, они насильно вталкиваются в мой мозг… Я должен думать этими мыслями против своей воли и как бы я ни старался, я не в состоянии от них освободиться, потому что против такого давления нельзя ничего поделать»[72]. В этом рассказе нет и намека на внутреннее слышание.
Совсем другое дело псевдогаллюцинации слуха, где субъективное явление представляет резко сенсориальный характер. Здесь больной имеет именно слуховое субъективное воспpиятиe: он действительно слышит своим внутренним ухом, а потому в большинстве случаев он именно так и говорит. Но так как здесь слуховые восприятия не обладают тем характером объективности и действительности, который одинаково существенен как для настоящих галлюцинаций слуха, так и для восприятий из реального миpa, то иногда «для самого больного представляется неясным, слышит ли он надоедливый говор своих преследователей действительно извне, или же этот говор имеет место лишь в его голове»[73]. От этого некоторые псевдогаллюцинанты выражаются осторожно и нерешительно, говорят, например, как говорили больные Мореля: «je crois entendre», «on me fait comprendre», «il me semble, qu’on me dit»[74]. Напротив, в других случаях больные уже самой формой своих заявлений дают понять, что тут дело идет не просто о насильственных мыслях, равно как и не об обыкновенных, хотя бы и очень живых представлениях слухового воспоминания. Так, нередко они говорят, что «голоса родятся в их голове»; «une voix m’a frappé à la tête» приводилось слышать от больных Морелю[75]; «c’est un travail, qui se fait dans ma tête» объяснял больной у Лере[76], а один больной у Гризингера слышал, что в его голове разговаривают между собой даже несколько голосов[77]. Так как при псевдогаллюцинировании подлежащее лицо совсем не испытывает чувство собственной внутренней деятельности, и так как при этом те или другие слова и фразы всплывают в сознании, из бессознательной сферы души, совершенно неожиданно для больного и вполне независимо от его воли, то больной обыкновенно ищет причину явления не в самом себе, а в посторонних воздействиях. Один из больных Кальбаума, жалуясь на то, что его мысли мастерятся для него другими лицами, делал при этом тaкиe жесты, как будто бы его мысли были вгоняемы ему через ухо или как будто бы они из его головы были, через ухо, вытягиваемы наружу. Одна пациентка Кальбаума говорила, что ей «преподносят язык» или ей «преподносят тоны и слова»[78]. Но всего чаще больные прямо жалуются на «внутренние голоса», на «духовное слышание», на «слуховые внушения». «Я слышу чужие мысли» (Лере, Белларже), «мне мысленно говорят» (Белларже[79]; «on me parle idéalement»; «il у a quelque chose en moi, qui me dit»; «c’est un écho, qui se passe dans mon intérieur»; «c’est comme une voix au dedans de moi» (Moрель). Некоторые из моих больных (Перевалов, Долинин, Сокорев) прекрасно различают «слуховое внушение» от простого «мысленного внушения» и даже дают различное объяснение для этих двух явлений.
