Разговор шёл в основном о Первом и Втором Островах. Тему Третьего Острова мы старательно обходили стороной. Я внимательно слушал ГРАФИНЮ, пытаясь выстроить перед собой более-менее цельную и понятную картину окружающей меня действительности, задавал девушке вопросы, думал, размышлял над ответами, анализировал и сопоставлял полученные от неё сведения.
Впереди показались холмы, вдали за ними всё также простирались степь и поля, но затем они плавно переходили в возвышенность, за которой виднелись величественные горы.
Наш маленький отряд внезапно остановился. Послышались возбужденные голоса, дверь кареты открылась, передо мною возник БАРОН. Он был облачён в легкую кольчугу, густые седые волосы, освобождённые от шлема, свободно падали на плечи, светло-голубые глаза улыбались и искрились в лучах солнца.
— Сир! — начал он, поперхнулся, затем продолжил тихим голосом. — Извините, ПУТНИК, впереди нечто интересное, не пожелаете ли взглянуть?
Я вышел из кареты, подошёл к арьергарду. Воины столпились около огромного раскидистого дерева, росшего на обочине дороги. К одной из его ветвей был привязан за ноги человек. Мужчина среднего возраста… Руки связаны за спиной, лицо налилось кровью, слегка распухло, вокруг кружатся и злобно жужжат жирные и чем-то недовольные мухи. Глаза у незнакомца, как ни странно, открыты, вполне осмысленны, ясны и даже слегка ироничны и насмешливы. Одет страдалец вполне сносно, не без определенного изящества и стиля.
При моём приближении воины почтительно поклонились, быстро отошли в сторону. Я подошёл к незнакомцу, скрестил руки на груди и произнёс довольно банальную, но самую подходящую в этой ситуации фразу:
— Давно висим, сударь?
— О, Милорд, не очень давно, вернее, сравнительно недавно. Сложно дать точный ответ в такой ситуации. Всё в этом мире относительно, знаете ли… Как видите, пока ещё я нахожусь в довольно приличной и сносной форме, значит, подвешен был всё-таки не так и давно. Конечно, было бы неплохо поменять, так сказать, диспозицию, ибо настоящее мое положение не дает оказать Вам достойные Вашей персоны почести, да и, знаете ли, горло пересохло, и перекусить бы не помешало. И мухи надоели. У, суки проклятые, вонючие! Ненавижу! Всех их следует истребить!
Позади меня произошло какое-то движение, раздался легкий смех, повеяло запахом тонких духов. Он был слегка терпким и полностью гармонировал с несколько грубоватым запахом осенних трав.
— О, боже, что за прекрасное существо я вижу за Вашей спиной, Милорд! В ангелов я не верю, но обычная женщина так выглядеть не может! Кто же она, какими неведомыми путями попала на нашу грешную, суетную, пыльную и грязную землю? Может быть она всего лишь нематериальное порождение и воплощение вселенской фантазии о вечном и бесконечном совершенстве!? О, благословенное помутнение разума, о, счастье созерцания истинной красоты перед лицом грядущего небытия! Мои последние часы или, возможно, минуты, а то и секунды скрашены в полной мере этим ангельским созданием! О Боже, спасибо тебе за счастье увидеть твою посланницу! — подвешенный забился в конвульсиях, изображая, очевидно, высшую форму экстаза и его страшную силу.
ГРАФИНЯ за моей спиной засмеялась легко, весело и громко:
— ПУТНИК, не изволите ли пожалеть беднягу? Он, однако, довольно забавный малый!
— Снимите этого клоуна, — небрежно обратился я в сторону своей новоявленной свиты.
БАРОН, не торопясь, подъехал к дереву, внимательно и пристально вгляделся в лицо мужчины, набычился, нахмурился, некоторое время помедлил, потом как-то странно усмехнулся, приподнялся на стременах и рассёк кинжалом верёвку, не забыв слегка поддержать освобождённого мученика.
Тот тяжело плюхнулся вниз, громко застонал, некоторое время бессильно, но с каким-то, видимо, прирожденным артистизмом, возлежал на земле, не отвлекаясь на мух, возмущённо кружащихся над его лицом и, видимо, ещё не потерявших надежду на лёгкую поживу. Потом мужчина с определённым трудом поднялся, склонился передо мною довольно изящно в глубоком поклоне и произнёс:
— К Вашим услугам, Милорд. Перед Вами — поэт, философ, писатель, актёр, мастер иллюзий, живописец, скульптор, музыкант и прочее, прочее, прочее… Но, смею заверить, преобладает во мне прежде всего поэтический дар. Если говорить честно, то, как и писатель, и актёр, и живописец, и скульптор я вполне зауряден. Судить обо мне, как о философе сложно потому, что для этого нужен ещё более глубокий философ. Музыкант я неплохой, очень неплохой, но моя поэтическая сущность высится, словно огромная гора, над другими сравнительно скромными талантами. Да, всё-таки поэзия воистину вершина всех искусств, достичь которой суждено лишь избранным любимцам Бога!
— О, как, однако, завернул! — хмыкнул я.
