про могилу все понятно. Рифмуется с силой, бесполезно угасшей; попутно упоминается ничем (ну кроме передника) не согретая грудь; а то ли было бы, если бы корнет не просто загляделся, красиво подбоченившись, – а подхватил и увез!
Вы скажете: какой еще передник! Вырин числился в 14-м классе; его дочери светил не неряха-мужик, а как минимум деревенский писарь; вполне возможно – опрятный, даже не исключено – щеголь. (Кстати, в плане у Пушкина писарь-то и был, – но и про это чуть ниже.) Передник отпадает. И как бонус добавляется надежда, что писарь станет бить не так часто и беспощадно, как человек физического труда. (Впрочем, и корнет вполне мог оказаться не толстовцем.) Остальные типические обстоятельства, как то: свекровь, дети, дефицитный бюджет, – по-прежнему налицо, на сто лет вперед и на двести. В российской глубинке современницы Блока – а не то что Некрасова – слонялись вдоль рельсов, мечтая:
Самсон Вырин, много чего, надо думать, повидавший за двадцать пять лет армейской службы, а еще более наслушавшийся из разговоров своих мимолетных постояльцев (сколько их промелькнуло за – тоже ни много ни мало – пятнадцать лет! хватило бы на большую энциклопедию русской жизни), – казалось бы, мог сообразить, что для бедной Дуни все жребии более или менее равны; и утешаться хотя бы тем, что зато в Петербурге у нее есть шанс встретить – например, вечером на Невском проспекте – Пушкина! А впрочем – нет, ведь Пушкин уже находился в южной ссылке. И Грибоедов уехал в Персию, как назло.
Ну ладно, не циник. И не стоик. Разбитому сердцу не прикажешь. Но чего он, Самсон Вырин, не учел, в чем, прямо скажем, просчитался – это что в сюжете задействован характер как раз не типический. А вот А. Г. Н. просек это буквально сходу – и сумел дать понять И. П. Б., – и А. С. П., само собой, оценил.
Разумеется, речь не о Минском. Тот вообще заурядный романтик. С Шиллером в башке и с нагайкой в руке. С одной стороны – все дозволено, с другой – что-то такое способен чувствовать, вроде вины или угрызения совести за поруганную им чужую честь. Вырин эту проблему обходит как нерелевантную, он беспринципно кроток: «Что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее понапрасну». Минский – должно быть, записной театрал – лучше представляет себе переживания оскорбленных отцов: «Ни ты, ни она – вы не забудете того, что случилось». А потом: «что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?» Интересно, с чего он это взял; найти бы источник. Гюго ведь еще не сочинил «Король забавляется». Ни, тем более, Верди – «Риголетто». Значит, все-таки, наверное, Шиллер: «Коварство и любовь». Что женился (если барыню, легшую в финале на груду песку, и вправду зовут теперь Авдотьей Минской) – это наш гусар, конечно, молодец, ставим ему жирный плюс.
Но сильно сомневаюсь, что он решился бы, будь она существо обыкновенное.
