Книга известного историка литературы Самуила Лурье «Изломанный аршин» посвящена Николаю Полевому, первому великому главному редактору в истории российской журналистики, собственно, человеку, который ввел слово «журналистика» в русский язык. Современники Полевого и действующие лица «Изломанного аршина» – Пушкин, Белинский, Николай I, Уваров, Бенкендорф – предстают в работе Самуила Лурье совсем иначе, чем их представляли себе несколько поколений, воспитанных на советской науке о литературе. И все вместе они – Николай Полевой, его поклонники и недоброжелатели – жили в то время, которое роковым образом сказалось на истории России, ее судьбе и нынешнем положении. Так сформулировал предмет своих изысканий автор «Изломанного аршина» в беседе с корреспондентом «Совершенно секретно».
– До него были Новиков и Карамзин, но Николай Полевой создал первое в России издание, которое можно считать журналом в сегодняшнем понимании: которое читают тысячи людей, в котором представлены десятки авторов и разнородные темы, от политических до светских. До него читающая публика довольствовалась альманахами, у которых был один автор, – такими печатными подобиями современных блогов. И он был великим главным редактором не только потому, что стал первым, но и потому, как он вел свое издание под названием «Русский телеграф».
– Как и все последующие антинародные режимы, он был разнообразным. Многое зависело от того, кто в данный момент возглавляет тогдашнее Политбюро. Полевой получил разрешение на повременное, как это тогда называлось, издание еще при Александре. А вел его в то время, когда курс уже изменился, но окончательное решение о политическом подмораживании еще не было принято. Если пользоваться современными аналогиями, то, скажем, хрущевская оттепель уже закончилась – и тут вдруг возникает журнал «Журналист».
– Я несколько раз перечитал собрание сочинений Белинского. А там непрерывно речь идет о Полевом. Как я понял потом, Белинский первую половину своей карьеры потратил на то, чтобы свергнуть Полевого с пьедестала первого критика и занять его место. Проще говоря, травил конкурента. И когда я увидел, что в работах Белинского есть натяжки и передержки, что и он может быть своекорыстно несправедливым, я заинтересовался – кого же он так? Я еще тогда хотел написать о Полевом книгу, подал заявку в издательство, но получил ответ: не представляет интереса, второстепенная фигура. И вот все эти уже тридцать лет я чувствовал, что если я этого не сделаю, то справедливость, которая и так всегда случается в литературе с запозданием, в отношении Полевого восторжествует еще лет через сто пятьдесят.
– Нет, я думаю, что он просто не укладывался в ошибочную схему, изобретенную Владимиром Ильичом Лениным: сначала был дворянский революционный период, потом появились революционные демократы, короче – «декабристы разбудили Герцена». Что странно, поскольку декабристы разбудили Герцена в 1825-м, а проснулся он в 1851-м. Чем занимался двадцать шесть лет, не вполне понятно. Вот в эту догму Полевой действительно вписывался только как маргинальная литературная фигура. Что неправда.
– Кто – конечно, понимал. Полевой завещал похоронить себя в халате и с небритой бородой, вопреки всяким канонам. Все современники – а смерть такой фигуры, как Полевой, стала заметным событием – говорили о тяжком зрелище, которое являл собой покойный. Оказалось, что это была мрачная посмертная насмешка над Белинским, который как-то ядовито написал, что Полевой «выходит к читателю в халате и с небритой бородой». А вот понимал ли он, за что страдает, – не уверен.
