Катерино Кавос был сыном первого танцовщика театра Фениче и примадонны того же прославленного оперного театра Венеции, знатной дамы из Перуджи Камиллы Бальони. Им принадлежало скромное палаццо на Большом Канале, которое в настоящее время стало далеко не маленьким отелем. В возрасте восемнадцати лет юный Катерино (судя по имени, может быть, его родители ждали девочку?) получил место органиста в соборе Святого Марка, победив на конкурсе. Узнав, что его соперником был мужчина шестидесяти с лишним лет, слабый здоровьем кормилец большой семьи, он отказался от места в пользу этого человека. Позже, став директором Императорского театра в Санкт-Петербурге, он получил рукопись первой оперы Глинки — «Ивана Сусанина» (иногда ее называют «Жизнь за царя»). Признав, что опера Глинки значительно превосходит его собственное произведение, написанное на ту же тему, он добровольно изъял свою оперу из репертуара, при условии что ему будет предоставлена честь дирижировать на премьере оперы Глинки. В письме другу он высказал мнение, что «старики обязаны уступать место молодым». Судя по всему, он обладал врожденным благородством и принадлежал к числу тех редких творцов, которые могут точно оценить свой талант. В одних случаях это является достоинством, в других — недостатком. Как бы то ни было, он стал последним в долгой череде композиторов-итальянцев, занимавших место директора императорских театров. Первым в 1759 году был Манфредини, за которым последовали Галуппи, Траэтта, Панзиелло, Сарти, чудесный Чимароза и, наконец, Мартин-и-Солер, сочинивший одну из мелодий, которую в последнем акте «Дона Жуана» Моцарта играет находящийся на сцене оркестрик. Мой дед получил место директора в 1797 году.
В 1798 году тот же сумасшедший Павел I неожиданно запретил итальянскую оперу. В результате Кавос начал писать оперы на такие русские сюжеты, как «Илья-богатырь» (1807), или эпос «Иван Сусанин», который, вероятно, соответствовал патриотическому климату 1815 года. Когда в 1836 году ему на стол легла работа Глинки, он объяснил свой поступок в письме другу, где о русском композиторе было сказано: «Е poi — la sua musica e effettivamente meglio della mia, e tanto piu che dimostra un carattero vera-mente nazionale» (И потом — его музыка действительно лучше моей, тем более что в ней чувствуется подлинно национальный характер).
И в то же время его музыка явно не была настолько непримечательной, как это считал он сам. В 1867 году было поставлено произведение Бородина — единственное, кроме знаменитого «Князя Игоря». Согласно великолепным «Оперным анналам» Левенберга, в его «Богатырях» было намешано множество всяческих мелодий, причем некоторые принадлежали самому Бородину, а другие были позаимствованы у Мейербера, Россини, Оффенбаха, Кавоса, Верди, Серова и т.д. Неплохая компания! Эта постановка была возобновлена в 1936 году, и после нескольких спектаклей ее запретила цензура, что заставляет предположить, что произведение было не лишено достоинств.
Во время моей поездки в Ленинград я обнаружил могилу Кавоса в Лавре, кладбище под открытым небом, которое для русских имеет то же значение, как для англичан Уголок поэтов в Вестминстерском аббатстве. Никто из моих родственников не знал, что он лежит там, скромный и тихий, среди надгробий своих коллег — Чайковского, Глинки, Бородина, Мусоргского, а также великих писателей и художников. Там немало плачущих ангелов и пострадавших от многолетней непогоды бюстов, а также других выражений окаменевшего горя. На этом тихом и сыром кладбище о Кавосе напоминает простая доска черного мрамора, подчеркивающая сдержанную красоту позолоченных букв. В этой славянской Валгалле искусств только на могиле Кавоса надпись вызывающе сделана на латинице. Язык надписи — латынь.
Один из сыновей Кавоса, брат моей прабабки Альберт, архитектор, приобрел славу не меньшую, чем его отец, — он построил Мариинский (Кировский) театр в Ленинграде, а также заново отстроил в Москве Большой театр, после того как он в 1860 году сгорел до основания.
К тому времени практически все члены обеих семей посвящали свою жизнь искусству. Семьи Кавос и Бенуа непрерывным потоком поставляли молодых людей, которые, как правило, продолжали семейные традиции.
Мой дед был архитектором, как и его отец, и дед, и двоюродный дед. Не буду уверять, что он был великим архитектором, но он был человеком хорошим, дисциплинированным и терпеливым и обладал артистическим вкусом. Кроме того, у него было стремление пользоваться новыми материалами и технологиями, которые позволили ему принимать смелые решения. Он был директором Академии художеств и слыл прекрасным преподавателем; о нем до сих пор с любовью вспоминают представители старших поколений русских архитекторов. Когда он умер в 1928 году, правительство устроило ему торжественные похороны: под звуки «Реквиема» Моцарта он лежал в конференц-зале Академии в окружении почетного караула студентов. Потом его тело было перенесено для погребения на Новодевичье кладбище.