— Ну, между этими двумя порками нет абсолютно никакого сходства, — уступил Джон Тревельян. — Обе прекрасно мотивированы и совершенно различны по характеру, несмотря на то, что неизбежно имеют некое визуальное сходство. Хорошо, мы оставим их обе. Надеюсь, вы не скажете мне, что там есть третья порка!
— Нет, — сказал я, но добавил: — Есть повешение.
— Повешение! — ахнул Тревельян. Опомнившись от изумления, он продолжил: — Однако я полагаю, что у вас хватило вкуса не показывать петлю на шее.
— Дело не во вкусе, — сказал я. — Последние слова Билли — «Бог да благословит вас, капитан Вир!» — знают все мало-мальски культурные люди. Как можно показать в фильме величайшую христианскую добродетель — прощение, если на шее Билли не будет петли?
— Нельзя, — тихо признал он. — Хорошо, можете оставить ваше повешение!
После нашего разговора Тревельян посмотрел фильм со своим другом, Фредом Томасом из «Рэнк Организейшн». Мистер Томас признал, что наша картина произвела на него сильное впечатление, и заявил, что его компания будет прокатывать ее в Англии при условии, что прежний дистрибьютер отдаст ее без лишнего шума.
Джон Тревельян озорно сверкнул черными глазами:
— Вот тут на сцену выхожу я. И объявляю, что этот фильм должен иметь пометку «только для взрослых».
Мы с Томасом принялись возражать, но Джон поднял руку, призывая замолчать.
— Прокатная фирма мгновенно откажется от этого фильма.
— И что тогда? — спросили мы оба.
— Тогда вы пойдете на ужасную, но неизбежную жертву, и из каждой порки будет вырезано по одному удару—все равно по какому. И после этого ваш фильм можно будет показывать зрителям любого возраста.
Премьера «Билли Бада» прошла на Лейстер-сквер, и фильм имел большой успех у критиков. В Нью-Йорке его приняли не менее сердечно. Но идиоты еще не сказали своего последнего слова. Когда я получил великолепную рецензию в самом влиятельном журнале «Тайм», я показал ее директору по рекламе. Он вынул изо рта сигару и прошепелявил, изображая утомленного мудреца:
— О Господи, только не говорите мне, что мы получили хороший отзыв в «Тайме». Это же смертный приговор!
Пока я был занят «Фотофинишем», сэр Джордж Солти пригласил меня поставить оперу. Или, точнее, оперы, поскольку была задумана очень необычная тройная постановка — Пуччини, Равель и Шенберг. Нам отводилось по пять недель на каждую оперу, причем каждую делали новые художники и пели новые исполнители. Поскольку я не мог работать в те дни, когда в театре были утренние спектакли, время репетиций сокращалось еще сильнее.
Итальянец Клеричи, бледный и тихоголосый, как влиятельный римский кардинал, придумал плоские декорации, где певцам приходилось карабкаться вниз и вверх, словно тараканам по комоду. А француз Понелл, сегодня ставший знаменитым постановщиком опер и мюзиклов, создал причудливые эскизы декораций, не указав высоты дверей и деталей часовых механизмов. Так что одно из воскресений мне пришлось провести в пустом театре, прикидывая размеры часов, в которых предстояло прятаться певцам. Я сидел там с линейкой, карандашом и термосом с кофе, а Понелл в это время в Дюссельдорфе проводил генеральную репетицию «Целуй меня, Кэт». Если это не типично для шоу-бизнеса, то, по крайней мере, типично для оперы.
Мой следующий роман с оперой произошел примерно пять лет спустя и снова благодаря сэру Джорджу Солти. В Гамбурге ставили «Волшебную флейту». На мой взгляд, Моцарт — божественный Моцарт — должен быть заново открыт каждым новым поколением. Интересно, что бытует предубеждение против Шиканедера и убеждение, что он почему-то оказался недостоин Моцарта, и вследствие этого, хоть музыка и священна, но к тексту это не относится. Клемперер зашел даже настолько далеко, что записал эту оперу, выпустив все диалоги.
Моя точка зрения прямо противоположна этой ереси. Конечно, Шиканедер был драматургом-ремесленником, комиком, импровизатором, но если он удовлетворял Моцарта, то и меня удовлетворяет, особенно если учесть, что «Волшебная флейта» — это сказка, в которой есть элементы народной комедии, и есть нечто от шекспировской «Бури». Ее серьезные моменты, которые Моцарт божественно возвысил до небес, прекрасно сочетаются с вульгарным юмором Шиканедера. Мораль сказки обезоруживает своей простотой, масонской и просто человеческой. Тогда зачем осложнять ясную и прозрачную линию, облекая ритуалы в тайный и зловонный мистицизм, когда они открыты небу, свободны и демократичны? Нет ничего более актуального, чем вечная борьба дня и ночи, солнца и луны, добра и зла...
Когда оперу наконец повезли во Флоренцию, Уильям Уивер написал в «Геральд Трибюн»: «Опера превосходно поставлена, великолепно динамична. Некоторое время назад «Волшебную флейту» Устинова немало критиковали. Сейчас трудно понять за что: в ней ощущается явное уважение к тексту и бережное отношение к музыке, и в то же время есть немало изобретательности».
В результате я получил предложение поставить для Эдинбургского фестиваля «Дон-Жуана» с Даниэлем Баренбоймом, сделать декорации и костюмы.