Он всегда любил духи, и теперь, во Франции, это превратилось в полную манию. Он заботился о прическе и делал маникюр,— словом, развил в себе настоящий культ внешности и превратился в дэнди.
Клоп был маленький и широкоплечий, но в хорошо сшитых дорогих костюмах выглядел вполне презентабельно.
Из чистого тщеславия он стал носить монокль. Уже в пору нашего супружества ему снова захотелось его носить, но я так хохотала, когда он вставлял в глаз монокль, что он отказался от этой идеи. К тому же я считала вредным носить монокль при хороших глазах. А Клопу нравились монокли, он считал это шиком. Он даже пытался убедить меня носить монокль, но безуспешно.
Клоп рассказывал забавные истории о своих знакомых, которые учились тогда в Гренобле.
Например, об одном студенте, искавшем жилье. Посмотрев предлагаемую комнату, он говорит хозяйке:
— Эта комната мне вполне подходит, и я хотел бы ее снять, но должен вас предупредить и надеюсь, вы не станете возражать — у меня есть мандолина.
Хозяйка ответила с понимающей улыбкой:
— О, это не имеет значения, мсье. Никаких проблем. Я поставлю вам вторую кровать.
Среди студентов его больше всего интересовали девушки. В Гренобле были две русские сестры с юга России — если не ошибаюсь, из Ростова,— и он проводил с ними немало приятных и целомудренных часов. Они любили поэзию, и одна из сестер была крайне сентиментальна. Обе были очень серьезные.
Затем была итальяночка, которая очень нравилась Клопу. Пофлиртовав с ней, он решил, что почва достаточно подготовлена, и предложил отправиться на Шартрез, чтобы полюбоваться с вершины горы восходом солнца. Сам же договорился с пастухом, чтобы тот уступил ему на ночь хижину. Клоп с итальяночкой подготовились к восхождению — уложили рюкзаки, еду для пикника и отправились на гору. Шли они несколько часов. И когда добрались до пастушьей хижины, совсем выдохлись. Вечер был чудесный, и Клоп, несмотря на утомительный подъем, был исполнен восторженного ожидания.
Девушка остановилась, глядя на великолепный вид — горы и озеро в вечернем свете. После долгого молчания она произнесла:
— La montagne te dice — sei grande... e il Iago — sei puro!.. Гора говорит тебе — будь большим... и озеро — будь чистым!
Клопа словно обдали холодной водой. «Ну, если она так считает...» — подумал он и, признавая свое поражение, произнес:
— А теперь пошли домой, по-моему, ночевать здесь будет слишком холодно.
И они двинулись вниз.
Года три тому назад — иными словами, почти через пятьдесят лет после того случая — Клоп рассказал эту историю одной итальянской девушке здесь, в Англии. Дослушав до конца, она воскликнула:
— Ну и дура вам попалась!
Клоп так и просиял.
Был у него флирт и с одной болгарочкой, тоже студенткой. Ничего серьезного между ними, по-моему, не произошло. Она лишь научила его говорить по-болгарски “я люблю тебя”. Но много лет спустя, в 1955 или 1956 году, на приеме, где был и наш сын Питер, нам представили дипломата из Болгарского посольства в Лондоне, и Клоп мгновенно завязал с ним разговор:
— Вы — второй болгарин, какого я встречаю в жизни.
— В самом деле? — сказал он.— Кто же был первым?
— Когда я учился в Гренобле, я был хорошо знаком с прелестной болгарской студенткой, ее звали Любовь — это была очаровательная девушка.
Дипломат заинтересовался.
— Она научила меня говорить «az te obicham» — вы, конечно, знаете, что это значит?
— Да,— сказал дипломат,— это значит: «Я люблю тебя». Скажите, в каком это было году? — спросил он.
— В девятьсот десятом или одиннадцатом,— ответил Клоп.
— Хм-м,— произнес болгарин,— а как была фамилия девушки?
— Ну, это было так давно — не думаю, что наврежу ей, если скажу.— И Клоп назвал фамилию.
— Хм-м,— снова произнес дипломат и медленно добавил: — Это была моя мать!..
Питер, стоявший рядом, повернулся к Клопу и sotto voce[1] заметил:
— Не хочешь же ты сказать, что у меня есть брат!
Через некоторое время легкий флирт со всеми этими девицами отошел на задний план — главным стали стремительно развивавшиеся отношения с Ивонной. Это было вполне естественно, поскольку они жили под одной крышей, и уже одно это делало их отношения более интимными, и их взаимопонимание все возрастало. Они вместе проводили вечера, гуляя по освещенным улицам Гренобля, сидели на скамейках в тени деревьев.
Ивонна была, конечно, многоопытнее всех остальных девиц да и самого Клопа тоже. Она медленно, но уверенно вела его к конечной цели.
Однажды вечером, когда они сидели под деревьями на авеню Ледигьер, над головой их ухнула сова. Ивонна прижалась к Клопу и прошептала:
— Это плохой знак: говорят, если услышал крик совы, значит, кто-то умрет... Я боюсь, обними меня крепче!
На другое утро мать Ивонны слегла, заболев рожей. Все квартиранты, испугавшись заразной болезни, тотчас съехали. Остался только Клоп. Однажды ночью он проснулся от стука в дверь. Это была Ивонна: Она была в ночной рубашке и вся дрожала.
— Мама умирает! — сказала она.— Я боюсь. Пожалуйста, пойдем, побудь со мной!