Мы провели вечер, сидя на скамейке,— болтали, смеялись, рассказывали друг другу всякие истории, потом в превосходном настроении отправились по домам.
Так началось двухнедельное ухаживание Клопа — погода стояла теплая и солнечная. Мы совершали долгие прогулки по набережным Невы, навещали друзей, ходили в Эрмитаж, где я показала ему «Мадонну» Бенуа и рассказала ее историю. Я не водила его к моим родителям, но мы обошли всех моих дядей — посетили Альберта, поразившего Клопа своей красотой, статью и непосредственностью; посетили Михаила, смуглого фанатика, похожего на Отелло, у которого мы пили чай в столовой под большим полотном Иорданса, и дядю Александра, который жил со своей очаровательной женой и детьми в атмосфере изысканного вкуса и культуры и произвел на Клопа сильное впечатление.
Мы всегда находили повод или причину снова встретиться.
Однажды мы встретились в церкви святого Андрея, где Клоп познакомил меня с хорошенькой Нюрочкой. Провели мы вечер и в Доме искусств — слушали концерт, а потом танцевали.
Но вот настал день, когда Клоп сказал мне, что думает скоро уехать из России и что это его огорчает. Меня это тоже расстроило.
Дня два-три спустя мы встретились за чаем у Николая Николаевича; я принесла картину, писанную акварелью, с трогательной надписью по-французски на обороте — я составляла ее не один час. Это было длинное и цветистое посвящение, в котором я желала Клопу счастливого пути и благополучия. Акварель была слабенькая, но забавная по мысли — ну, прямо Руссо. На картине была изображена вдали деревня, а на переднем плане несколько странно выглядевших коров на очень зеленом лугу.
Казалось, Клоп остался очень доволен.
К этому времени наши отношения несколько изменились — дело уже не ограничивалось шуточками и смехом.
Клоп то и дело говорил, как было бы хорошо, если бы я могла уехать с ним за границу. А я смеялась.
— Ну почему нет? — спрашивал он.
— Звучит-то это легко, а на самом деле не так просто,— отвечала я.
— По-моему, все очень просто. Подумай как следует и поймешь.
Однажды он сказал:
— Послушай, мы можем тут пожениться, а за границей я дам тебе развод.
Я снова рассмеялась.
— Это все, конечно, прелестно и просто,— сказала я,— но есть и другие соображения, которые следует учитывать.
Клоп возвращался к этой теме всякий раз, как мы встречались. Он рисовал мне картины жизни в Европе, ее удовольствия, ее свободу и комфорт, чистоту и, конечно, еду. В то время мы постоянно говорили о еде, и это понятно: мы были голодны. Клоп описывал роскошные блюда и редкие вина. А я слушала и не знала, как реагировать. Говорил ли он серьезно или шутил, просто болтал языком? Вначале я не воспринимала всерьез его фантастические планы, но через какое-то время мной овладело смятение. Все было так туманно, а решение принимать следовало быстро — ведь он в любой момент мог уехать и времени совсем не оставалось. Меня же раздирали противоречивые чувства — я понимала, что влюбилась. В отчаянии я обратилась к Богу, моля наставить меня. И неожиданно поняла, как сделать, чтобы Клоп сказал то, что я хотела услышать, как выяснить, есть ли у него «серьезные намерения».
На следующий вечер мы пошли к дяде Саше. Поднимаясь по бесконечной лестнице, ведущей к его квартире, я твердила про себя: «Сейчас или никогда, сейчас или никогда. Другого момента не будет».
Я страшно нервничала. Когда мы наконец добрались до верхней площадки, я повернулась к Клопу и, прежде чем нажать на звонок, самым серьезным тоном произнесла:
— Я думала о вашем предложении взять меня с собой.
— Ну и? — сказал он.
— Я не знаю, насколько вы говорили серьезно, но вы должны понять, что из-за родителей, которых я горячо люблю, я не смогу поехать с вами, если мы не будем по всем правилам женаты. Я имею в виду не только зарегистрированы, но главное — обвенчаны.
— Но ведь,— застенчиво произнес он,— именно это я и имел в виду.
Не помню, как называлась церковь, в которой мы обручились на следующий вечер. Валерия пригласила нас пойти с ней на концерт церковной музыки, который там давали. В церкви было полно народу, но нам удалось найти место за колонной на приступке. Мы сидели молча, слушая прекрасное пение. Через некоторое время Клоп достал из кармана кольцо и шепотом попросил меня надеть его. Это было толстое серебряное кольцо с черным камнем, на котором была высечена головка египетской принцессы.
Мне кольцо очень понравилось, я и не хотела бы обручаться традиционным кольцом с бриллиантами или другими драгоценными камнями, да в ту пору в России и невозможно было такое купить.
Клоп сказал, что этот камень несколько лет назад подарил ему из своей коллекции отец, а он вставил его в кольцо. Все эти годы кольцо было у матери, она вернула его ему, когда он приезжал в Псков.