На другой день мы встретились, и я повела его к нам на чай. Все прошло отлично. Он завоевал все сердца. Я видела, как рушились стены крепости. Матушка, правда, не преминула отпустить несколько ядовитых фраз насчет кайзера и немцев вообще, виня их за войну и прежде всего за революцию, но батюшка мягко оборвал ее.
О нашем обручении не было сказано ни слова. После чая я повела Клопа к себе в комнату. Через некоторое время явилась мама с прелестным маленьким самоваром.
— Этот самовар,— сказала она, ставя его на стол,— подарила мне моя матушка, когда мы поженились с отцом Нади. Видите, он совсем маленький, специально для новобрачных. Я дарю его вам с моим благословением и надеюсь, вы будете так же счастливы, как мы с моим мужем.
Клоп по обыкновению произнес одну из своих полу-сентиментальных, полудвусмысленных тирад, которая вызвала у матушки одновременно слезы умиления и смех. Они поцеловались, и все встало на свои места.
А самовар прошел с нами через всю жизнь, да и сейчас стоит здесь, в комнате, где я пишу.
Теперь, когда мы, так сказать, стали официально помолвленными, возникли вопросы: «Когда и где будет венчание?», «Где взять обручальные кольца?», «Надя, что ты наденешь? Откуда ты возьмешь вуаль флер д’оранж?»
Мы с Клопом ни о чем этом не думали. Он был слишком занят тем, чтобы получить разрешение покинуть Россию. Чуть не каждый день он ходил либо к Ликскому, либо к Ругаеву, но не мог получить окончательного ответа. Ликский говорил, что лично он позволил бы Клопу уехать хоть завтра, но, к сожалению, Москва настроена подозрительно и отказывается дать разрешение. Клоп начал нервничать. Я часто сопровождала его, когда он ходил в Комиссариат иностранных дел, но он ни разу не брал меня с собой к Ругаеву. И не рассказывал мне во всех подробностях, как обстояло дело.
Это было очень умно с его стороны. Я бы испугалась, а он только еще больше разнервничался бы, тогда как ему необходимо было сохранять свежую голову.
Несмотря на возраставшую тревогу и неопределенность ситуации, Клоп старался вести интересную, полнокровную жизнь.
В нем заговорили гены отца. В то время он не слишком разбирался в искусстве, но у него вдруг пробудилась страсть к коллекционированию. Он приобрел несколько вещиц: не слишком старую, но хорошую икону в прелестном серебряном окладе, бронзовый крест, металлическую шкатулку с портретом Фридриха Великого и еще кое-что. Скорее всего — хотя я не уверена — он купил все это в комиссионном на Невском.
Приобретал Клоп вещи и у частных лиц — главным образом картины и гравюры, причем не очень хорошие. Но он восторгался каждым новым своим приобретением.
Однажды он с гордостью показал мне маленький портрет очень хорошенькой дамы в костюме восемнадцатого века. Вещица была милая, но и только. Однако когда мы понесли ее показать дяде Саше, тот сказал, что это, по всей вероятности, итальянский художник Тонси, который жил и работал в России в конце восемнадцатого-девятнадцатого века.
Как-то Клоп сказал мне, что есть возможность приобрести небольшое собрание голландских мастеров семнадцатого века — он принесет картины, как только все проблемы будут утрясены. Я не задавала вопросов, но недоумевала, как он может совершать такие покупки. Я ведь не знала, что он привез с собой несколько тысяч голландских гульденов, зашитых в подкладке пиджака. В то время на валюту можно было купить что угодно, но и быть расстрелянным за то, что она у тебя есть. По счастью, я понятия не имела о такой опасности!
Размышляла я и о том, как мы вывезем все это из России. Мне, вообще, неясно было, когда и каким образом мы уедем, да и уедем ли вообще. Я старалась об этом не думать — пусть будет, как будет. Наверное, у меня, как и у Клопа, была неистребимая вера в то, что все устроится.
Свадьбу мы назначили на субботу, 17 июля. Венчание должно было состояться в три часа дня в протестантской церкви святой Катерины на Васильевском острове. Клоп сходил к пастору и договорился обо всем. День свадьбы приближался. К этому времени все наши друзья уже знали про новость, которая произвела сенсацию. Жизнь в Петрограде тогда походила на жизнь в деревне. Мы были отрезаны от внешнего мира. В газетах писали только о достижениях революции. Не было ничего, что могло бы отвлечь от мыслей о том, чем удовлетворить голод и наполнить пустой желудок, или как избежать обыска и ареста.
Таким образом, известие о свадьбе младшей дочери профессора Бенуа и таинственного иностранца прозвучало как гром среди ясного неба. Это было невероятно, как сказка. Это было чудо. Я чувствовала себя так, словно меня волной вдруг взмыло вверх и от души наслаждалась.
Четырнадцатого июля мы с Клопом, как всегда, встретились на перекрестке, и я сказала:
— Знаешь, раз мы семнадцатого венчаемся в церкви, надо пойти в комиссариат и зарегистрироваться.
— Хорошо,— сказал Клоп,— пошли сейчас же.