Рассказывают, что младенцем я почти не кричал, предпочитая давать выход внутреннему напряжению в терпеливом бульканье. Кроме того, как я уже поведал, я был почти идеально круглым, чем причинял моим родителям немало беспокойства: они тревожились, не положили ли меня в кроватку вверх ногами, и поэтому постоянно возвращались в детскую, чтобы проверить себя. Я очень рано начал читать: первое слово было освоено мною в девятимесячном возрасте. Однако выбор этого слова свидетельствовал о неком дипломатическом даре, который причинил мне в дальнейшем немало неприятностей. Словом, которое я к изумлению пассажиров произнес с верхней площадки двухэтажного автобуса, тыча крошечным пальчиком в огромный плакат у железнодорожного вокзала Виктория, было «Оксо». Мне опять надо пояснить, что, насколько я знаю, в мире бульонных концентратов «Оксо» был самым настоящим и решительным соперником «Боврила». Таким образом, я тактично отомстил за испуг моей матери во время той поездки в поезде и привлек внимание всех пассажиров автобуса к достоинствам конкурента в деле сокращения поголовья крупного рогатого скота.
Трудно понять, где кончаются подлинные воспоминания и начинаются впечатления, составленные по фотографиям и рассказам любящих родственников. Вот, например, событие, которого я совершенно не помню, но тем не менее мысленно представляю себе настолько ясно, словно принимал в нем не пассивное, а активное участие: мое крещение.
Моя слезливая добрая бабушка с ее удивительной способностью переживать библейские события, словно главные новости свежих газет, прислала из Каира письмо, в котором настаивала, чтобы меня крестили в водах Иордана, в память о прошлом. Мой отец, наслаждавшийся мирной работой, проявил должное равнодушие к замшелой символике и заявил, что не сможет попросить отпуск под таким надуманным предлогом. Кроме того, у него не было денег на дорогу. Последовал оживленный обмен письмами, в результате чего было принято компромиссное решение: стороны договорились встретиться на полпути между Иорданом и Каиром. Поскольку моя бабка имела весьма смутные представления о географии за пределами Эфиопии, которую она знала как свои пять пальцев, ее легко смогли убедить в том, что этой точкой должен стать Штутгарт, вернее — Швабише Гмюнд, городок в нескольких километрах от Штутгарта. Я прибыл туда в бельевой корзине, любезно предоставленной лондонской прачечной «Белый вереск», в адрес которой я спешу произнести слова запоздалой благодарности за уют и прекрасную вентиляцию их корзин. И должен добавить, что мне никогда не казался смешным тот эпизод из «Как важно быть серьезным», в котором говорится, что герой был обнаружен в саквояже: видимо, потому, что в моем случае это слишком близко к истине.
Моя бабка двигалась по направлению к Швабише Гмюнд с юга, прижимая к груди керамическую грелку, до краев наполненную мутной водой из Иордана, которую она зачерпнула самолично, зайдя на отмель и придерживая юбки одной рукой.
Все шло хорошо до самого момента крещения, когда престарелый священник, у которого была трясучка, в самый ответственный момент не уронил грелку. Она раскололась на мозаичном полу, и ручейки желтоватой воды, в которых буйствовала примитивная и почти невидимая вооруженным взглядом речная живность, растеклись по трещинам и щелям среди неоготических сцен на библейские темы. Священник нисколько этим не смутился, быстро заменил не слишком чистые ветхозаветные воды стерильной святой водой и нарек меня Петрусом Александрусом, чтобы хоть этим поддержать чуть было не потерянный классический тон.
Я очень рад, что не родился в те отсталые времена, когда подобное происшествие могло быть истолковано как немилость какого-нибудь божества: тогда меня запросто принесли бы в жертву, трусливо надеясь на его умиротворение. И без того бабушке достаточно было только взглянуть на меня, и у нее сразу же начинали литься слезы. В менее атавистической обстановке Лондона, куда мы вернулись, я процветал вопреки столь раннему столкновению с фатумом.