Шарканье затихло вдали и тут же снова начало нарастать. В конце концов она вернулась в потертом пальто и с пластиковым пакетом, но по-прежнему в шлепанцах. Она была готова к апрельским ливням.
Мое такси было стареньким ЗИСом времен больших чисток: монументальное подражание старомодному Паккарду. Внутри были хрустальные вазочки для пары увядающих цветков, на полу лежал кавказский ковер фабричного производства. Я предоставил моей спутнице занять заднее сиденье, а сам сел рядом с бес-страстным шофером. Когда машина тронулась, я обернулся к ней. Она сидела с таким видом, словно заднее сиденье — это настоящий трон. На ее лице не было и тени удивления. Она расположилась в центре, словно утверждая свое право на всю эту роскошь.
— Вам, наверное, тяжело пришлось здесь во время войны, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
Шофер кивнул: терпеливо, мужественно, скромно. Старуха пошла дальше. Казалось, она отмахнулась от всего этого, как от пустяка.
— С чего вы взяли? — спросила она. — Изучали историю?
— Не только, ответил я. — Я заметил, что здание повреждено пулеметным огнем. Немецкие пули...
— Немецкие? — возмущенно бросила старуха. — Это большевики... во время революции...Эти мерзавцы так и не починили то, что разрушили!
Я встревоженно посмотрел на шофера, поймал его взгляд в зеркальце заднего вида. Он слабо улыбнулся, словно говоря, что со стариками нужно вести себя терпеливо, особенно когда они практически обладают монополией на истину.
Мне показалось, что моя рука легла на пульс прошлого.
Несколько минут спустя мы уже шли по другому, более светлому коридору более нового и жалкого здания. Мы даже поднялись на лифте, украшенном непристойными надписями кириллицей — их делали те, кто часами был заточен в лифте, ожидая, когда его починят. Мне было предложено нажать кнопку звонка у некрашеной деревянной двери, и сквозь нее я опять услышал звук шлепанцев, скользивших по линолеуму. Дверь чуть приоткрылась, и на меня устремились янтарного цвета глаза, смотревшие с лица, похожего на карикатурное изображение моей матери.
— Да? В чем дело?
Чувствуя себя чуть ли не тайным агентом, я приготовился обнаружить мое настоящее имя, но сопровождавшая меня дама свела на нет все мои тактичные приготовления, разразившись бурей коротких слов и подробно изложив все, что произошло ранее. Было видно, что двух старух связывает тесная дружба и что они терпеть друг друга не могут (такое может случиться где угодно, но в России достигает высот тонкого парадокса). Моя тетя Катя, которой я раньше никогда не видел, смотрела на меня с тихой враждебностью. Не потому, что имела что-то против меня лично, но потому, что я был виновен, привезя с собой ее лучшую подругу, которая будет теперь ей досаждать. Мы сидели на кухне и пили чай с вареньем внакладку. Разговор шел туго. Я и не ожидал, что он пойдет легко, но меня несколько огорошила напряженная атмосфера: я чувствовал себя почти что заключенным, который отказывается выдать больше, чем свое имя и номер. Как это ни странно, когда разговор перешел на более общие предметы — на сравнение разрушений, которые немецкие бомбардировки причинили Ковентри, Ленинграду и Сталинграду, — беседа потеряла строгую сдержанность и приобрела подлинную, хотя и нелепую, оживленность. Лучшая подруга возбужденно наблюдала наш обмен репликами, словно следя за мячом на теннисном корте.
— Насчет Англии — не знаю. Не знаю, как там у вас в Англии, — она почти вопила, — но здесь большевики сами виноваты почти во всех разрушениях, и не пытайся со мной спорить!
Моя тетя Катя патриотично надулась, а ее подруга подлила масла в огонь, объявив, что останется у нее.
— Спасибо, что подвезли, — неохотно добавила она, словно ребенок, которого заставляют вежливо поблагодарить за что-то, что ему совершенно не нужно было.
Я принял намек и попрощался, неловко поцеловав тетку. Две старушки отпустили меня, вдруг дружно замолчав.
Подумав, я решил, что моей тете Кате было обидно, что ее сестра уехала из России, и к тому же с «немцем». Ее чувства таились где-то в глубине подсознания, но внезапное появление плода этого союза в виде немолодого мужчины, который знал всего несколько слов по-русски и совершенно не владел грамматикой, всколыхнула старое.
Я вышел на улицу. Шофер ждал меня за рулем — он не то чтобы спал, но и не совсем бодрствовал. Он говорил почти так же мало, как старухи, но, казалось, каким-то непонятным образом понимает, что мне пришлось вынести. В нем ощущалось то терпение, то чувство вневременья, которое позволяло людям часами стоять в очередях за мясом, овощами или для того, чтобы взглянуть на Ленина в мавзолее.
— Да... — сказал он. — Старики...
И предоставил мне самостоятельно заполнить пропущенное.
Мы вернулись из прошлого обратно в настоящее и обнаружили, что они во многом похожи. Старая глупость со временем не стала лучше, а прежняя враждебность не стала благороднее только потому, что относилась к давнему прошлому.