В монотонной жизни случались необычные события, некоторые до сих пор остались у меня в памяти. Например, мои родители танцуют под модные песенки, а мне позволили заводить переносной граммофон. Это был единственный случай, когда я видел, как они танцуют вместе — и как это ни странно, в тот момент в доме не было гостей. А потом Клоп купил пластинку с записью одной из последних вещей Бетховена в исполнении квартета Ленера. Я обратил внимание, что слушатели закрывают глаза, наслаждаясь музыкой Бетховена, и последовал их примеру. В школе на уроках музыки тоже было принято закрывать глаза. С помощью этой простой уловки вы быстро приобретали репутацию тонкой музыкальной натуры. И это при том, что стоило закрыть глаза на латыни или математике, как все решали, что вы спите!
А потом были поездки заграницу, первое сознательное знакомство с новыми странами и культурами. Мамин брат Николай, который был офицером Преображенского полка, а потом перевелся в первый и единственный в императорской России отряд бронеавтомобилей из-за «слабых ног», последовал традиции офицеров-эмигрантов и стал таксистом в Париже. Он, бывало, встречал нас на Северном вокзале и бесплатно вез на Лионский вокзал. Было так приятно усесться на матерчатые сидения его машины после нескольких часов, проведенных на деревянных скамейках в вагоне третьего класса, хотя в то время уличное движение в Париже было еще страшнее, чем сейчас. Воздух дрожал от рева гудков, которые теперь запрещены, и потоков брани, которыми обменивались водители (это тоже не поощряется, но терпится как вид общения между людьми, . достигшими совершеннолетия).
Моя мать ездила на юг Франции, чтобы писать картины. Ее стиль стал глубже и богаче: строгий и естественный импрессионизм. Достоинства ее картин, на мой взгляд, их же и ограничивали: иными словами, у нее был индивидуальный стиль. Все ее произведения, безмятежные и теплые, носили глубокую печать ее характера. Она вкладывала в свое творчество гораздо больше чувства, нежели мысли: Ей было достаточно изображать то, что она видит, и в этом должны были проявляться ее ощущения.
Онашагала по живописным уголкам в сандалиях и соломенной шляпе, выискивая самые удачные ракурсы и композиции, а мы с Фридой таскали за ней холсты, мольберты и коробки с красками, словно носильщики из фильма про дикую Африку. Странный это был отдых: мне было совершенно нечем себя занять, так что приходилось писать самому — и это при том, что мне никогда не нравилось изображать то, что я вижу. Я никогда не мог заставить себя стремиться к точному воспроизведению. И вообще любое произведение без комментария, без остроты не могло надолго удержать мое внимание. Помню, как однажды удивились мама и Фрида, когда в конце удушающе жаркого дня в Тур-рет-сюр-Лу я показал им свою картину, на которой изображалась послерождественская распродажа товаров в универмаге «Хэрродз».
Это событие послужило поводом для семейной шутки, к которой возвращались снова и снова. Надеюсь, что каждый раз мой смех звучал достаточно убедительно. Если говорить честно, то я считаю, что отпущенному на каникулы школьнику и не должно нравиться сидеть напротив гениального пейзажа и стараться воспроизвести его на клочке бумаги. Это больше похоже на школьное наказание, чем на развлечение. И бесполезно было объяснять мне, как Сезанн пытался преломить свет или как Сера упростил вселенную до точек. Это были взрослые люди, успевшие выбрать свою профессию. Им необходимо было одиночество, чтобы применить алхимию мысли и видения к своей кисти. С ненавязчивой убежденностью они занимались тем, к чему я прибегал просто потому, что мне не с кем было поиграть. На тот случай, если кто-то вдруг решил, что в моем рассказе о пережитой скуке есть нота жалости к себе, я спешу пояснить, что в мои намерения не входит жаловаться на судьбу: я просто хочу объяснить, почему мой протест выразился именно в такой форме. Рождественская распродажа в универмаге должна была продемонстрировать всем мое нежелание стать пейзажистом. Но не тут-то было! Мой поступок был понят — и бесконечное количество раз пересказан — как свидетельство юного жизнелюбия. Предполагалось, что впоследствии я остепенюсь. И я, существо общественное, смеялся со всеми, придавая этому мифу достоверность.