Если бы те жертвы, на которые я тогда шел, способствовали карьере матери, в моих лишениях был бы хоть какой-то смысл. Однако по возвращении домой неизбежно наступал тот ужасный момент, когда все написанные мамой полотна предъявлялись на суд отца. Он принимал решение, что следует выставлять, а что — нет. Это было хуже, чем таможенный осмотр, на котором у вас нашли контрабанду. К тому времени он был уже не единственным судьей — присутствовали представители художественных галерей. Вполне вероятно, их совместные суждения были вполне справедливы, однако и тогда, и сейчас я уверен, что единственная радость от законченного образования—это то, что больше нет необходимости чувствовать себя так, будто сдаешь экзамен. И ничто на свете не стоит того, чтобы взрослый человек снова оказывался в положении школяра, перед экзаменационной комиссией.
Все это отвратило меня от изобразительного искусства, и моя естественная любовь к нему долгое время никак не проявлялась.
В заключение этой главы я хочу осведомиться у себя, любимого, не создалось ли у читателя впечатления, будто я утрирую недостатки отца, причем по-прежнему смотрю на него глазами ребенка. Справедливости ради должен сказать, что в тот период, когда я был мальчиком, отец просто понятия не имел, как надо вести себя с детьми. Хотя позже он, как и большинство людей, научился быть невероятно милым и с чужими детьми демонстрировал неиссякаемое терпение. Что до мамы, то она была удивительной женщиной — сестрой, теткой, иногда дочерью и всегда матерью, но при этом без следа слащавого собственничества, которое бывает свойственно материнству. Она не поселила во мне чувства, будто перенесенная ею при родах боль — долг, по которому мне никогда с нею не расплатиться. И она показала мне, что независимость — это редчайшая ценность. Она никогда не лезла в душу, а это для независимости самое главное. Еще она проявляла безупречную верность — просто потому, что иное было для нее немыслимым. Мой отец был единственным мужчиной в ее жизни. Она дала слово, что это будет так, и даже самые открытые провокации не наводили ее на мысль, что слову можно изменить. Иногда такая невероятная порядочность начинала раздражать: просто потому, что переносимые ею унижения были настолько жестокими, что казалось противоестественным на них не отреагировать. И в то же время в ней совершенно не чувствовалось самодовольства. Она просто переставала видеть и слышать, отключала сознание — и непринужденно сосредотачивалась на каком-нибудь блике на яблоке или тени под мышкой обнаженной натурщицы. Я исключаю, что мама могла не страдать, но, видимо, она считала, как свойственно людям ее склада, что страдания дарованы ей потому, что у нее есть силы переносить их молча, стоически пожимая плечами.
В течение многих лет после смерти отца она трудилась над книгой с названием «Клоп», задуманной как память и похвала человеку, которого она считала выдающимся, единственному мужчине ее жизни. Книга была опубликована за год до ее смерти, и многие читатели восприняли ее как дань памяти незаурядной личности. Однако нашлись и такие, которые в шутливом повествовании почувствовали горькие нотки и пришли к выводу, что мой отец был снобом, ханжой и бесстыдным эгоистом.
Впрочем, меня совершенно не удивляет, что одна и та же книга могла привести к столь различным заключениям: ведь многие незаурядные личности являются снобами, ханжами и бесстыдными эгоистами. В маминой книге чудесным образом совсем нет духа осуждения. Для тех, кто умел заглянуть глубже, она обладала еще одним свойством, которое и объясняло все остальные ее качества: в ней рассказывалась правда, причем просто и без прикрас. Мама неспособна была не говорить правды, простой и неприкрашенной.