Я произнес превосходную (на мой взгляд) речь против смертной казни, но такие кровожадные были времена, что большинство проголосовало за ее сохранение. Тем не менее моя репутация красноречивого спорщика возросла несмотря на то, что я говорил. Взглядом я встретился с учителем. Он едва заметно улыбнулся и кивнул. Меня готовили к жизни — во всех отношениях.
Когда в школу поступали новенькие, директор приглашал их на чай. В тот момент директором был немолодой священник, на лице которого постоянно играла широкая улыбка. Не сомневаюсь, что преподобный доктор Костли-Уайт был человеком хорошим, но он был такой крупный и ходил быстро, что его черная мантия развевалась за ним, и новые ученики его откровенно боялись. Когда за первым чаем он громко вопросил: «Кто-нибудь из мальчиков хочет взять эклер с шоколадным кремом?», ответа не последовало: никто просто не посмел это сделать. «Ну и ладно!» — воскликнул доктор Костли-Уайт и съел эклер сам.
После этого снисходительного и теплого приема я почувствовал себя обнадеженным, несмотря на то, что был «фэгом». Этим словом в Англии обозначают либо окурок, либо некое подобие раба, младшего мальчика, прислуживающего старшему. Помню, как в нашей средневековой трапезной я подавал старостам копченую селедку (это входило в обязанности «фэга»), когда в комнату влетел доктор Костли-Уайт, хлопая полами мантии и в лихо заломленной шапочке. Как всегда, улыбка растягивала его рот до самых ушей.
Он звучно провозгласил, что обнаружена непристойная фотография, фотография женщины в купальнике с мячом в руках. Он желает, чтобы владелец этой грязи сию же секунду признался. Ответом, естественно, было молчание.
— Прекрасно, — объявил он, и его улыбка приобрела еще более удивительные размеры. — Когда виновник будет найден — а он обязательно будет найден, — я его выпорю!
И очень мягко добавил, словно после шквала пронесся легкий бриз:
— Мне необходимо размяться.
Он повернулся, чтобы уйти, и стремительное движение снова заставило взметнуться полы его мантии. У меня создалось впечатление, что он взлетит, как только скроется из вида.
Конечно, в британских школах всегда шли споры о том, что такое непристойность и как следует относиться к тайнам секса. Мой старый друг и наставник, сэр Клиффорд Нортон, рассказал мне о половом просвещении в Регби перед первой мировой войной. Директор, по-видимому, человек просвещенный, пригласил к себе в кабинет всех мальчиков, достигших периода созревания, и, самолично убедившись в том, что дверь плотно закрыта, сделал следующее короткое объявление:
— Если будете его трогать, он отвалится.
После этого мальчикам было предложено вернуться в классы: теперь они были готовы вступить во взрослую жизнь.
Много лет спустя Британию по-прежнему беспокоил этот трудно определимый, но увлекательный вопрос. Приехав в театр на премьеру своей пьесы, я наткнулся на одного из актеров нашей труппы, Сирила Лакхема, моего хорошего друга и великолепного исполнителя. Вид у него был такой, словно он недавно плакал. Всегда чувствуешь беспокойство, когда взрослые мужчины плачут. Я отвел его в сторону и тактично спросил, что случилось. Он ответил, что ничего — просто он в последние пару часов все время хохочет. А ведь смех и слезы действуют одинаково на людей с нежной кожей, как у него.
Он поделился со мной причиной своего веселья. В тот день в школе его сына начался новый семестр. Учитель, следуя указаниям правительства, которое теперь сознает опасность невежества, должен был объяснить ученикам определенные факты жизни. Бедняга репетировал свою речь в течение всех летних каникул и в конце концов, в приступе страха увидев хихикающих слушателей, решил написать брошюру. Он опубликовал ее за свой счет, и в первый день семестра она лежала на столе перед каждым мальчиком.
Брошюра начиналась следующими словами: «Возможно, вы заметили у себя между ног...».