Судя по всему, человеком он был очень неуживчивым и суровым, особенно по отношению к хорошенькой фрейлейн Метцлер, ставшей его женой. Если верить семейному преданию (или словам самого деда, что гораздо неприятнее), в первую брачную ночь он обнаружил, что женился не на девственнице, после чего отказался иметь с ней дело. Сейчас трудно себе представить более чудовищный предлог для отказа от супружеских отношений, однако век назад для сурового протестанта это казалось совершенно естественным. Помимо твердого решения относительно супруги у него были и другие странности. Деньги он считал чем-то почти невыносимо вульгарным — чумой, заразой. В результате этого отвращения он никогда не вкладывал их в банки, а возил все свое состояние с собой, в сумках, сундуках и чемоданах. Собираясь отправиться за покупками, он высыпал монеты в раковину и промывал карболкой, а в качестве дополнительной меры предосторожности никогда не прикасался к презренному металлу руками без перчаток. Видимо, изгнание Христом менял из храма послужило основой для столь удобного взгляда на деньги как источник моральной и физической скверны, при этом никак не затрагивая их несомненной благотворной роли в обеспечении нормальной жизни.
Но какими странными ни казались причуды деда, не они заставили его жену искать, с кем утешиться. Он, похоже, все это игнорировал — ведь для него развод был еще менее приемлем, чем прелюбодеяние. Жена, однако, не разделяла этого его убеждения и в конце концов сбежала с капитаном какого-то корабля. Это был, наверное, наилучший выход для всех сторон. Уже после второй мировой войны я получил милое письмо от австралийского летчика, который оказался ее внуком. Он не только представил доказательства того, что ее бегство не выдумка, но и объяснил, в каком направлении уплыл ее корабль. Впрочем, еще до этой счастливой развязки она пыталась избавиться от моего деда с помощью садовника, с которым имела отношения на манер леди Чэттерли из знаменитого романа Лоуренса. Зная вспыльчивость моего деда, заговорщики забили дуло его пистолета свинцовой пробкой: идея состояла в том, чтобы заставить его выстрелить в них. Пистолет бы взорвался и разнес деда на куски. Им не повезло: мой дед оказался человеком дотошным и заметил, что кто-то пытался испортить его оружие. Насколько я знаю, садовника он уволил.
Развод заставил Платона Григорьевича задуматься о своей жизни, и в конце концов он уехал из Италии в Святую Землю. Там, в Яффе, он построил огромный дом, который позже был переоборудован в гостиницу «Парк», а когда я писал эту книгу, там жил английский викарий со своей немногочисленной семьей. Именно в этом доме родились мой отец, три его брата и сестра. Матерью им была женщина, чье происхождение до сих пор скрыто завесой тайны.
Как я уже упоминал, отцом ее был швейцарский пастор из Рейнфелдена, который (об этом свидетельствует старинная фотография) стал миссионером в Эфиопии. Подобно многим швейцарцам, он, похоже, хорошо разбирался в технике и среди прочих миссионерских занятий изготовил для сумасшедшего негуса Феодора пушку. К этой пушке беднягу и приковали, чтобы он не мог сбежать и изготовить такую же кому-нибудь другому. Кое-кто может счесть, что подобный поступок подтверждает безумие негуса, однако мне эта мера представляется весьма эффективной, хотя и несколько примитивной. В результате этого моя бабка, которую назвали Магдаленой, родилась в походной палатке во время битвы при Магдале, пока металлическое детище ее отца сотрясало его на поле боя. В этой битве эфиопским войскам противостояла британская армия под командованием лорда Непира, и проигравший сражение негус покончил с собой.
По материнской линии бабушка была как-то связана и с Гоа, португальской колонией в Африке. А самая младшая ее сестра еще до недавнего времени была фрейлиной при дворе Хайле Селассие, а потом получила апартаменты во дворце губернатора Асмары, где климат больше подходил для ее больного сердца. Это указывает на то, что семья моей бабки явно имела вес при дворе эфиопских императоров.
Я хорошо ее помню: это была женщина простодушная и глубоко сентиментальная. История распятия Христа неизменно повергала ее в слезы, словно это была не вселенская трагедия, а глубоко личное горе. Когда рассказ доходил до двух разбойников, она начинала рыдать. У нее была привычка ловить меня и сажать к себе на колени, чтобы рассказать что-нибудь на ночь. Она прижимала меня к пышной груди, и моя фланелевая пижама промокала от слез и начинала холодить кожу. Иногда я просил ее, чтобы она рассказала мне что-нибудь попроще, но даже если ее рассказ начинался с волков и поросят, фей и прочего, улица с пряничными домиками быстро приводила нас на Голгофу, так что и во сне меня мучила тайна страстей Господних.