Надо полагать, что мой отец подвергался той же процедуре — возможно, даже с большей интенсивностью, поскольку его мать была тогда моложе и слезы у нее были еще холоднее. Возможно, именно поэтому мой отец оказался совершенно нерелигиозным человеком: он не был ни богохульником, ни агностиком, его просто совершенно не интересовали эти вопросы. Он не испытывал ни малейшей потребности ни принять религию, ни отвергнуть ее, ни даже бояться ее как суеверия. Ее для него просто не существовало.
Он сам признает, что был страшно избалован: вполне естественный результат в отношении дара небес после семи лет бесплодных попыток обзавестись потомством. Потом в семье родилось еще четыре ребенка, но весь жар благодарности был сосредоточен на моем отце, он всегда и во всем был прав. И тем не менее не все было безоблачно. Мой дед часто ставил своих близких в неловкое положение. Он был страшно нелюдим, до такой степени, что мог уйти к себе, если ему надоедали гости, и в то же время часто появлялся на берегу голым. Ему не приходило в голову, что существует какая-то разница между одетым и раздетым человеком: возможно, это можно считать идеальной незакомплексованностью, однако по отношению к тем, кто не одарен таким равнодушием, подобное поведение надо признать не слишком тактичным. А еще он не мог понять, почему совместный прием пищи считается способом общения, и говорил, что если бы люди вместе испражнялись, ненавистные ему контакты были значительно короче. Другими словами, он считался человеком эксцентричным, а такие люди обладают даром ставить своих детей в неудобное положение.
Вокруг спокойной, немного беспомощной и в целом удивительно снисходительной турецкой Палестины, где царила ни с чем не сравнимая религиозная терпимость, мир стремительно менялся. Княжество Вюртембергское превратилось в часть Германской Федерации. Кайзер посетил Иерусалим, и во дворике лютеранской больницы до сих пор стоит памятник ему в нелепом образе Зигфрида. Сам того не осознавая, мой отец был теперь немцем — и стремительно приближался 1914 год.
В начале военных действий мой отец и его брат оказались в Дюссельдорфе, и для них было совершенно естественным вступить в немецкую армию. В гренадерском полку ротой отца командовал будущий генерал Шпайдель, который потом служил в Вермахте, а в конце концов — в НАТО. Его денщиком был Эрвин Пискатор, прославившийся режиссер догитлеровского коммунистического авангардного театра. В ходе войны оба брата перевелись в авиацию, и Питер, в честь которого я был назван, погиб в пятницу 13 июля 1917 года неподалеку от Ипра. Его самолет с соответствующими опознавательными знаками перевозил через фронт письма английских военнопленных. На британских зенитных батареях солнце било солдатам в глаза, они не разглядели белых полос на самолете и сбили его. Потом они за свою ошибку извинились.
Тем временем в Иерусалиме Платон Григорьевич, у которого пятнадцать лет назад истек срок изгнания, вдруг вспомнил, что, несмотря на лютеранство, он остался офицером запаса кавалергардского полка. К тому времени он уже потратил почти все свое состояние, так что перспектива пройти сквозь игольное ушко больше не казалась ему столь безнадежной; как в прежние годы. Его родина была в опасности, и конь без всадника наверняка стоял наготове, чтобы домчать его до вражеских позиций. Он явился к русскому генеральному консулу в Иерусалиме и, встав навытяжку, чтобы его метр шестьдесят выглядели как можно внушительнее, предложил свою шпагу отечеству. Ему очень мягко ответили, что в его услугах острой необходимости нет, однако он отказался этому верить. Продав всю свою недвижимость (причем, дом в Иерусалиме — самому Хайле Селассие), он собрал вещи, в число которых входили внушительная коллекция греческих, римских и египетских древностей и последние чемоданы с деньгами, и со всей семьей отправился морем в Россию, выбрав самый долгий путь. Он сделал остановку в Лондоне, достаточно долгую для того, чтобы поместить двух младших сыновей в школу в Денмарк-хилл, где их ждали настоящие пытки. Садист-директор издевался над ними из-за немецкой приставки «фон» перед их фамилией и постоянно упоминал об их германском происхождении на уроках.
Последним пунктом в одиссее моего деда стало Осло, где он за смешную сумму продал свою коллекцию какому-то норвежскому судовладельцу, после чего отплыл с женой и дочерью Табитой во тьму и смятение.