Помню, мы сделали учебную ленту об использовании дымовой завесы в танковом бою. Один известный генерал приехал, чтобы познакомиться с результатами нашей работы, и все пытались пробиться вперед, чтобы получить поздравления от этого знатока высшей категории. Когда в зале зажегся свет, генерал нарочито проигнорировал собравшихся, открыл дверь в проекционную и, сказав заведовавшему ею рядовому, который даже не успел спрятать журнал комиксов: «Чертовски здорово.. Так держать!», —удалился к своей машине.
В этой атмосфере бесплодных усилий начал сдавать не я сам, а мой желудок. Несмотря на то, что я внешне выполнял свой долг, состоя в армии, никогда мне не приходилось так остро ощущать собственную никчемность, как в те четыре с половиной года военной службы. Я не хочу показаться неблагодарным: ведь у меня была возможность работать с такими в высшей степени дисциплинированными и талантливыми творцами, как Кэрол Рид, Эрик Эмблер и Дэвид Найвен, которые остались моими друзьями на всю жизнь. Тем не менее я постоянно испытывал стрессы: только что со мной уважительно советовались военные с высокими званиями и психиатры, а уже в следующую минуту на меня орет какой-нибудь неотесанный капрал, чья физиономия недостаточно четко отразилась на моих ботинках. Такие перепады в конце концов начали сказываться на моем здоровье. У меня начались желудочные спазмы, которые вполне могли иметь психосоматический характер (однако этот термин тогда еще не вошел в моду), и меня положили в госпиталь на обследование.
Обследовал меня чудесный цейлонский (или теперь надо говорить — шри-ланкийский?) врач с португальской фамилией, который лучше других понимал, как странно военные условия воздействуют на человеческую душу. Было установлено, что у меня замедленное отделение желчи и что заболевание носит нервный характер. Вследствие этого мне был предписан полный отдых в крыле госпиталя, примыкавшем к прогулочной площадке сумасшедшего дома. В окно я в любое время дня и ночи мог наблюдать, как по двору бегают пожилые дамы, вопя, как павлины, и задирая сорочки выше головы.
Поскольку мое заболевание было признано нервным, в конце концов меня направили к человеку, который занимал должность офицера по кадрам—доморощенного психиатра, которому вменялось в обязанность следить, чтобы, как говорилось в то время, каждого сверчка посадить на свой шесток. Он должен был приложить все усилия, чтобы найти мне занятие, которое бы соответствовало моим склонностям. Так это звучало в теории. На практике, как это часто бывает, все обернулось иначе. Офицер оказался шотландцем с довольно необычной внешностью — угольно-черными усами при белоснежном ежике на голове. Он напоминал популярного тогда Гручо Маркса с плохой копии фильма, только был не таким симпатичным, не таким комичным и, наконец, совсем не таким человечным.
Он сказал, что прочел мое дело, и поинтересовался, сколько я зарабатывал на гражданке.
Я ответил, что поскольку не имел постоянной работы, то мои заработки сильно варьировались.
Он терпеливо повторил свой вопрос, словно имел дело с каким-то туповатым туземцем.
— Ничего трудного в моем вопросе нет, — произнес он на мелодичном шотландском диалекте, — я просто хотел узнать, сколько вы получали за неделю в мирное время.
Я сказал, что понял его вопрос и постараюсь, чтобы мой ответ был таким же простым.
— Поскольку я актер и писатель, то у меня нет постоянного места работы. Очень часто я не зарабатываю за неделю ничего, — тут я попытался рассмеяться, но он даже не улыбнулся. — А когда я что-то получаю, то суммы очень разные, непостоянные.
Он прикрыл глаза, словно пытаясь запастись терпением, и сделал несколько глубоких вдохов.
— Не понимаю, зачем вы осложняете дело, — пробормотал он напряженно, — я просто спросил, какая сумма стояла на вашем платежном чеке в конце недели.
— И именно на этот вопрос я не могу дать точного ответа, — процедил я, скрипя зубами. — Может быть, вы слышали слова, что у такого-то актера год выдался неудачный. Ну, а неудачный год — это такой год, в котором неудачных недель больше, чем удачных. Аналогично, удачный год — это год, в котором удачных недель больше, чем неудачных. Вполне объяснимо, что трудно вычислить среднее количество удачных и неудачных недель. Я недостаточно долго занимался этим делом.
Он со вздохом поднял взгляд к потолку, как будто там происходило что-то невероятно интересное. Я не стал следить за его взглядом, поскольку мне было прекрасно известно, что на потолке ровным счетом ничего не происходит.
— Хорошо, я задам этот вопрос иначе, — сказал он наконец, — Если бы на этой неделе не было войны, то сколько бы вы заработали?
В этот момент ко мне пришло озарение.
— Если хотите, сэр, я могу вам сказать, сколько денег я заработал на этой неделе.
Он закрыл глаза и сломал карандаш.
— Я знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе, — простонал он так, словно, готов был расплакаться. — Вы — рядовой армии его королевского величества. Я прекрасно знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе!