В покинутом Голливуде было здорово, несмотря на постоянные трудности с деньгами. Мы были молоды и полны жажды приключений, и жизнь в нашей крошечной квартирке была полна событий, в основном приятных. Нашим соседом был Франк Синатра, который тогда все еще был отшельником, грустным и боготворящим Аву Гарднер. Он пел чуть ли не круглые сутки. Я в тот момент писал «Романова и Джульетту», и, хотя это были, конечно, не немецкие бомбы, звуки несмолкаемой серенады, доносившейся сквозь картонные стены, мешали сосредоточиться.
Когда я сказал об этом жене, она прочла мне нотацию:
— Вот человек, который трудится над своим дарованием, постоянно оттачивая мастерство, стремясь к полному совершенству, неотступно стремясь к вершинам своей профессии. А ты...
В этот момент пластинку заело. Это были патефонные записи, просто стена задерживала звук оркестра!
Однажды, когда мы сидели у него в гостях, играл неизбежный патефон. Он на секунду ушел из комнаты, чтобы приготовить коктейли. В его отсутствие появилась Джуди Гарланд со стопкой пластинок и заменила его пластинку своей собственной. Он вбежал так стремительно, словно услышал грабителей. А потом сам смеялся над своей реакцией.
Поскольку основной гонорар мне переводили в Англию, поездку мы совершали на деньги, сэкономленные на съемочных. Мексика разбудила в нас аппетит к дальнейшим путешествиям — в особенности Юкатан, который так не походил на остальную страну. Древний город Мерида располагался в сердце коротко подстриженных джунглей, как оазис тишины посреди воплей ягуаров и хриплого хохота экзотических птиц. Единственными звуками был скрип ветряных мельниц, которые были повсюду. Безупречно чистые кухни с медной посудой напоминали обстановку голландских домов, что прекрасно сочеталось с ветряными мельницами. А поскольку местные жители — маленькие, хрупкие и очень тихие — похожи на индонезийцев, легко было представить себе, будто находишься в каком-то колониальном поселении.
Куба находилась на пороге выборов, и Батиста казался единственным серьезным кандидатом в президенты. Гавана—прекрасный город, но атмосфера в нем царила тревожная. Казалось, все там пропитано американским влиянием, рекламировались только продукты американского производства. Мы добыли пропуска в бассейн офицерского клуба и плавали в обществе преувеличенно мужественных мужчин; было такое чувство, словно в раздевалке должны стоять козлы для сабель и ящики для шпор. У меня создалось впечатление, что страна готова взорваться, чтобы вновь обрести свое «я».
На Гаити все было по-другому. Повсюду ощущалось сопротивление любому постороннему влиянию, что совсем нетрудно для народа, загипнотизированного собственной помпезной историей. Достаточно вспомнить Анри-Кристофа, провозгласившего себя императором на манер Наполеона. Он ненавидел французов, создал двор английского типа с великим канцлером, великим герцогом Дон-Дона и двумя магистрами благородства, герцогом Лимонада и герцогом Мармелада. Людям с таким колоритным пристрастием к пышности и церемониям было бы трудно ужиться с сухим треском марксистской теории. В деревушке Леогана, нервно сторонясь колдовской процессии, которая совершалась отнюдь не для туристов, мы забрели на ветхое кладбище с простыми крестами и просто деревянными палками. В центре стоял небольшой уродливый мавзолей с плачущими ангелами на крыше, посвященный, видимо, одному из великих семейств гаитянской империи, поскольку на нем была надпись «Семейство Актедоффранд-Милорд».
Вернувшись в деревню, мы услышали в одном из домишек колониального периода звуки польского танца краковяка. Его яростно барабанили на старом рояле, в котором явно недоставало некоторых нот. Заглянув в окна, мы увидели церемонный раут, атмосфера которого напоминала Южные Штаты до гражданской войны, с той лишь разницей, что здесь царили красавицы с кожей цвета кофе. Наряженные в огромные многоцветные платья, они умело исполняли все па со своими ловкими кавалерами. Казалось, что пульсирующая африканская ностальгия колдовства чересчур вульгарна для этих величественных призраков.
Выйдя на прогулку, я наткнулся на Питера Брука, удрученного своим одиночеством в чуждом мире. Внезапно появился Грэм Грин. Казалось, неожиданная встреча с нами ужаснула его так же сильно. Поскольку делать было нечего, мы отправились на совместный ленч. К тому моменту, как нам подали кофе, атмосфера значительно потеплела. Вместо того, чтобы потчевать друг друга рассказами о далеком Гаити в каком-нибудь лондонском клубе, мы смирились с тем, что сидим в далеком Гаити и потчуем друг друга рассказами о Лондоне.