Во время съемок массовой сцены в цирке ему в голову пришла удивительно немецкая идея. Ритм мелодичного сопровождения Джорджа Орика подхватывали карлики и лилипуты, двигавшиеся на веревках, словно поршни или наподобие деревянных лошадок на гигантской карусели. Карлики, если только они не страдали головокружением, чувствовали себя достаточно удобно, поскольку их массивные туловища были прочно обхвачены кожаными ремнями. Зато лилипуты были не так спокойны, ведь они сложены совершенно пропорционально, просто маленькие, и их не держали ремни, предназначенные для карликов. Один лилипут начал опасно выскальзывать сквозь упряжку, и ему грозило или упасть с высоты десяти с лишним метров, или оказаться задушенным ремнем, превратившимся в ошейник. Жалобные звуки его тоненького голоска едва слышны были сквозь ласковую мелодию вальса. Все было бросились его спасать, однако хриплый возглас Макса, этакого прусского военачальника, заставил всех замереть на месте.
— Lass die Zwerge Hangen! Оставьте их висеть!
Я в ужасе уставился на него. Почувствовав это, он посмотрел на меня с виноватой ухмылкой и стал корчиться от беззвучного смеха, едва успев крикнуть «Стоп!». Однако дело в том, что он успел снять сцену.
Был еще один невероятно сложный эпизод, длившийся четыре с половиной минуты. В нем участвовали лошади, жонглеры и воздушные гимнасты. Камера двигалась по бесконечному и запутанному маршруту, а я в роли шпрехшталмейстера отправил карлика за стаканом воды. Это было предусмотрено, и удивленный карлик побежал за водой. Поскольку он не знал, где ее найти, поиски отняли довольно долгое время, и мое раздражение усилилось пропорционально першению в горле. Наконец он принес мне воды. Я тайком пил ее, выкрикивая слова своей роли, словно метрдотель, тайком прикладывающийся к спиртному. Отдав карлику пустой стакан, я вытер губы большим шелковым платком, составлявшим часть моего костюма. Когда эпизод был снят, режиссер одной фразой проявил как свой деспотизм, так и душевную щедрость. С необычно печальным видом он отвел меня в сторонку и сказал:
— Питер, единственное, о чем я сожалею, это что я не велел вам так это сделать.
В это время я участвовал еще в одном фильме, который снимался в Сицилии. Единственное, чем он был примечателен, это что у продюсеров деньги закончились на третий день — рекордом даже для Италии. Но к этому времени я уже дописал «Романова и Джульетту», пьесу совершенно неоклассицистскую по форме. Я всегда помнил, как приятно было играть в «Соперниках» с Эдит Ивенс, и мне хотелось попробовать создать нечто столь же прямолинейное и нескрываемо театральное, не обращая внимания на пресловутую «четвертую стену» и используя «реплики в сторону» там, где это необходимо. Я помнил, что «Соперники» нравились солдатам, многие из которых прежде вообще не видели пьес, не считая низкопробных фарсов, специально рассчитанных на их интеллект.
Темой стала вариация трагической любви Ромео и Джульетты, причем Ромео стал сыном советского посла, а Джульетта — дочерью посла американского. Неуправляемые семьи, Монтекки и Капулетти, сменились правительствами СССР и США, а действие происходило в небольшой нейтральной стране, чья экономика по большей части зависит от печатания марок с намеренно допущенными опечатками.
По дороге в Лондон, где в пригороде должна была состояться премьера, родился наш сын Игорь. Это произошло 30 апреля 1956 года. В тот вечер я исполнил свою роль на огромном подъеме, а мой отец, судя по отзывам, тихо плакал от радости. Я снова рад был услышать, что мать и ребенок чувствуют себя хорошо.
Лондонская премьера «Романова и Джульетты» состоялась в театре Пикадилли. Пьеса сразу же завоевала успех. Даже Гарольд Хобсон посвятил ей непривычно много слов; хотя вынужден признать, что он гораздо больше внимания уделил успеху премьеры, нежели каким-либо положительным качествам самой пьесы. Придирчивые завсегдатаи галерки были на месте, но их разбавили учащиеся театральных школ и другие молодые люди. На этот раз никаких неприятностей не было, и я мог, наконец, с гордостью ощутить, что успех пришел ко мне не случайно.
Надо сказать несколько слов о вымышленной стране, в которой происходит действие этой пьесы. Поначалу у нее не было названия, но когда по пьесе делался сценарий, я дал ей имя — Конкордия. Помню, откуда взяла начало эта страна. Мне было лет восемь-девять, и я проходил мимо фермы, где женщина сворачивала шею цыпленку. Резкое окончание истеричного кудахтанья стало для меня первой встречей со смертью, и я вернулся домой,, в арендованный нами коттедж, совершенно разбитый увиденным.
Конечно, с этим ужасающим процессом полностью смириться может только сумасшедший. Даже названия меняют, чтобы пощадить наши чувства. Вы едите не корову, а говядину, не свинью, а ветчину, бекон, эскалоп. Вы едите не оленя, а дичь. Только хладнокровные рыбы и в смерти сохраняют свое имя.
Одна из причин вегетарианства — отвращение к зловещему циклу выживания через убийство, к бесконечному жертвоприношению слабых, чтобы сильные сделались еще сильнее.