О себе (сборник) полностью

Она. Боже мой! Как я ждала! Как я ждала! Ну не могли же вы не умирать от любви, если я умирала.

Лунин. Я получил твою записку в десять, вернувшись из дворца.

Она. Я не писала записку.

Лунин. Значит, Господь ее написал. Там было одно слово: «Приходи».

Она (после паузы). Это написала я… ее мать… В тот вечер я узнала из дворца обо всем, что с вами случится… Завтра вы должны были исчезнуть из нашей жизни навсегда… Не дать ей повидаться с вами — она бы умерла. И я решилась, чтобы она познала первое счастье с вами… самое мучительное — и одновременно самое легкое счастье… когда за ночью — расставание. И нет будущего… В ту ночь я не ложилась спать. Я услышала: кто-то влез в окно замка… крался по зале… Бедная моя… милая моя… Это уже не ты — ждешь его! Это уже я, твоя мать. Жду! Это не я… это моя мать… Это не моя мать… это уже моя бабка… это ее бабка. Наша проклятая кровь! Какой-то рыцарь-трубадур любил прапрабабушку и славил ее десять лет в песнях… Потом его привезли к ней, умирающего от ран!.. Он был почти старик, он провонял, плоть его разлагалась… Но она, красавица, разделила с ним ложе — потому что в нашем роду платили любовью и за человеческое тоже! Пожалей ее, Боже!..

Лунин. Милая… милая…

Она. «Вы пришли… вы пришли… Я только одно прошу сказать: когда они вас увезут?»

Лунин. Я знал, зачем ты спрашиваешь… Я не имел права отвечать, но я не мог… Я желал этого!

Она. «Я не смогу жить иначе! Ответьте: когда вас увезут?»

Лунин. И я ответил — я, старая сволочь.

В тишине молитва священника.

Она. Лицо в подушках… и как сжала грудь своими детскими руками… И сведенный судорогой рот…

Лунин. Утро… Мы прощались в галерее замка. Сквозь окно Висла, и сомкнуты уста твои.

Она. Я протянула руку…

Ее рука из темноты.

Лунин. Нет, нет, еще рано!.. Когда войдут они, дотронься до моего лба, как тогда… И, как тогда, в последний раз я почувствую губы твои своими губами…

Удары часов, половина третьего.

Тридцать минут… жизнь прошла…

Первый мундир. «Вы изобличены показаниями государственного преступника Пестеля, а также ваших родственников Никиты и Матвея Муравьевых… Речь пойдет о замысле цареубийства». Я допрашивал тебя сразу по прибытии в Петропавловскую крепость…

О, как я боялся вначале этой своей должности. Судить благороднейших людей, вчерашних героев… Но постепенно от ежедневного решения человеческих судеб во мне вырабатывались и поступь иная, и взгляд… и осанка. И главное, я с изумлением увидел вокруг — уважение! Да! Да! Был либералом — не уважали. Чего только обо мне вокруг не говорили на балу! А тут зауважали и даже начали подмечать «этакие черты». На суде зауважали! И вот я, граф Чернышев, бывший либерал, а ныне министр и князь… И за это время, Лунин, никто и никогда не завопил мне в физиономию: «Убийца! Он послал на каторгу наших детей! Убийца!» О нет, был только ропот почтения. Я никогда не забуду, как привели тебя на допрос, Лунин. Я ведь всегда завидовал твоему дуэльному взгляду, успехам у женщин, богатству… И вот ты, бывший светский лев, стоял передо мной навытяжку в кандалах. И я все мог с тобой сделать! И это было на моем челе. (Взглянул на часы.) Но звон брегета нам доносит, что до стены тебе лететь… почти ничего. Мне пора спросить тебя о том… что уже упоминалось у нас, но между делом… Но коли следствие и суд, Лунин… Поэтому еще одну деталь… мучительную… я хотел бы обсудить с тобою поподробнее. Отчего же они… все эти наши Бруты да Гракхи… выдавали друг дружку на следствии? Отчего? Лунин?!

Лунин (кричит). Ложь! Я свидетельствую! А Пущин? А Фонвизин? А Якушкин?! Пройдя через все допросы, они были герои! Я назову с десяток фамилий! Я…

Первый мундир (хохочет). Я согласен! Я согласен! Я готов быть щедрее: пусть их будет пятнадцать! (Хохочет.) Итак, кроме пятнадцати. (Хохочет.) Если бы ты знал, как это оказалось просто… Какой все-таки несложный инструмент человек. Нет, Гамлет не прав: на простой флейте куда труднее научиться играть… а на человеке — просто… Простого проще! Когда ко мне на допрос приводили этих пылких мальчишек… каждый из которых считал меня фанфароном… горел от пылкости, глядел волком… Как же мы их легко охлаждали… Мы сажали их в одиночку, в душную, смердящую…

Лунин. Да! Да! После обожавших семей, маменек… после развращающего «все могу» они впервые постигали, что такое не мочь, что такое унижение!

Первый мундир. Как странно мы говорим с тобой.

Лунин. Это вечный наш разговор с чертом… Голова — а из головы лезет черт! Лезет! Черт! Черт!