Она. «Вы дрожите, Лунин? Ну, поцелуйте мою девочку… и не бойтесь ее разбудить. Я знаю это ее движение, предшествующее пробуждению».
Лунин. И ты улыбнулась покорно и тихо.
Она. И тогда ты сказал: «Пощадите»?
Лунин. Да. И засмеялся.
Она. «Почемувы смеетесь, Лунин?»
Лунин. «Потому что каждый раз перед Голгофой появляешься ты, и я должен отдавать тебя… Всем вокруг даны чувства отца, супруга, любовника. Я свободен, и оттого легко могу вступать… (смешок) на крестную тропу. Я считаю ее последней улыбкой жизни…» И я простился с тобою во второй раз в жизни… и опять навсегда.
Она. «Лунин… седой Лунин… последний воин Лунин, я перекрещу вас на подвиг…» Она сказала, что будет молиться за тебя?
Лунин. Да. Ты снова сказала в ней это. (Мундирам.) Но, господа! В кружок! Время мое… почти… (Шепчет.) Но тайны… А тайны остались! (Пронзительно.) Есть времена, когда единственное положение, достойное человека, — на кресте! И вот с креста моего… после двадцати лет каторги, уже выйдя на поселение, я опять начал (смешок). С 1836 года я регулярно отправлял письма моей сестре.
Первый мундир. Эти письма перехватывались, и с них составлялись копии… (Читает письмо Лунина.) «Дорогая сестра. Мое единственное оружие — это мысль… то согласная… то в разладе с правительством. Я уверен, что это напугает некоторых господ, хотя пугаться тут нечего: оппозиция — вещь, свойственная всякому политическому устройству». (Продолжает читать письма.) «Дорогая сестра… так как я особенно был близок когда-то с нынешним министром государственных имуществ Киселевым, прошу тебя прислать мне подробный перечень его деяний, дабы я мог в тишине, не торопясь, их обсудить…» «Дорогая сестра, я разобрал распоряжения министра… и должен с печалью сообщить свое мнение…» В то время, как товарищи его пребывали в глубоком раскаянии, он в этих письмах опять обнаружил закоренелость в превратных мыслях и чувствах.
Лунин. Мой Каин, Алешка… Впрочем, какой ты Алешка? Подожди… Сначала был Орлов (засмеялся), потом был Чернышев… потом стал Бенкендорф… Сначала Александр… потом Константин… потом Николай… Сначала Наталия, потом Мария… И вот теперь, когда все подошло к концу, я понимаю… Как детьми мы сокращаем дроби, так и жизнь уничтожает кажущееся многообразие. И вот уже вокруг нет толпы. Жизнь-то свелась к ним, к четырем: Каин… Авель… Кесарь… и Мария — на одной лавочке умещается вся жизнь!
Первый мундир (читает письмо). «Дорогая сестра, полноте бытия моего недостает ощущения опасности. Я так часто встречал смерть на охоте, в поединке, в борениях политических… что опасность стала необходима для развития моих способностей… Здесь, на поселении, нет ее… В утлом челноке переплываю Ангару, но воды ее спокойны… В лесах встречаю разбойников, но они просят подаяния… (Раздельно.) Мое земное послание исполнилось. Проходя сквозь толпу, я сказал все, что нужно знать моим соотечественникам. Оставляю письмена законным наследникам моей мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на брегах Иордана».
Лунин. Сия фраза означала: я свершил! Среди безумного молчания… после двадцати лет каторги… на поселении, на брегах забытой Богом реки… я исполнил цель. Жак написал первую правду о суде и расправе над героями! Среди непроходимых лесов несчастный старый Жак дерзнул рассуждать о династии! О том, как бесчестили, и брюхатили, и насиловали страну, как подзаборную девку! Россия! Поля, леса и вечный деспот!
Первый мундир. О том, что он написал на поселении, мне стало известно тотчас. Я обратился к Государю с посланием: «Нам стало известно, что вышедший на поселение государственный преступник Лунин дал почитать возмутительную рукопись «Взгляд на Тайное общество» некоему учителю Журавлеву… Учредив секретный надзор за сестрой государственного преступника Лунина, мы обнаружили, что она получила следующее письмо. (Читает письмо Лунина.) «Дражайшая сестра, ты получишь две тетради: одна содержит письма, вторая — мои сочинения… Ты постараешься размножить все это и пустить в оборот. Их цель — поразить всеобщую апатию…»
Мундир Государя. Ну и как, поразили? Вопрос важнейший… ибо… Время! Время!.. Суд закончился. И сейчас Жака поведут на плаху! Но по дороге следует обернуться назад — таков обычай приговоренных.
Лунин. Черт! Черт! Черт!
