Тут передо мной встал вопрос: с кого получить за собаку деньги, — с Долгорукова или с Полякова.
Камарилья князя за это время меня достаточно испортила и я уже приготовился написать довольно беззастенчивый счет. Подумав, я решил поехать к Полякову. Каково же мое удивление, когда Поляков бросил мне высокомерно:
— Мне дрессированных собак не надо.
Я поехал не солоно хлебавши домой, а через две недели мой служащий привез мне со Смоленского рынка буль-терьера, всего измазанного в дегтю, израненного.
Я принялся за ним усиленно ухаживать, лелея — мысль, — что князь узнает, как относятся к его подаркам.
Собака у меня на руках, я вхожу по обыкновению в канцелярию губернатора с Чернышевского переулка и встречаю там обер-полицеймейстера Огарева.
Ты куда?
Я рассказал в чем дело…
Огарев не дал мне договорить.
— Поварачивай-ка оглобли назад, — сказал он.
Я ничего не понял и смотрел на него во все глаза. Тогда он наклонился и вполголоса сообщил:
— Князь очень много должен Полякову и эту собаку подарил ему в виде процента. Жалоба твоя будет неуместна.
Так я был наказан за свою «алчность».
Москва проснулась от спячки. В Охотном ряду мясники били студентов, направляемые полицией.
Казаки раз'ежали по улицам и, завидев кучку в пять-шесть студентов, сейчас же подъезжали к ним и разгоняли нагайками. Но в цирке на галерке студентов скопилось много.
Вся эта история студенческих беспорядков мне была известна как одному из немногих. А москвичи не знали, в чем дело. Толков и пересудов не было конца…
Мясники били студентов приговаривая:
— Ага, ты против России!
Газеты молчали. Им было запрещено писать о беспорядках, а я не мог молчать…
Выходя на арену, я позвал шталмейстера, артиста, который плохо говорил по-русски, поставил его на средину арены и сказал:
— Забек, вообразите себе, что вы умный человек.
— Корошо — отвечал артист, становясь в позу.
— Вообразите себе, что вы директор или инспектор…
Студенты на галерке зашушукались, в толпе задвигались.
Я нарисовал на руке мелом звезду, ударил этой рукой по физиономии Забека и сказал, обращаясь к публике:
— Смотрите у него на щеке звезда.
Весь цирк задрожал от криков:
— Браво, Дуров, браво!
Студенты понимали и аплодировали… Они заразили ничего не понимающую толпу, публика спрашивала друг у друга, в чем дело. Студенты раз‘ясняли историю со звездой…
И несмотря но то, что я стал показывать и рассказывать другое, крики «браво» не прекращались, публика перелезала из галлереи в места и, несмотря на протесты биллетеров и полиции, демонстративно кричали, становились на барьер, вскакивали даже на арену… Дано было знать Огареву. Представление прекратили, газ был потушен раньше времени…
Приехавший Огарев не дал мне разгримироваться и строго сказал:
— Смазывай морду.
Накинув на меня мою же шинель, он отправил меня на своей паре в Тверскую часть.
— В чем же было дело?
В то время в университете был всеми нелюбимый инспектор Брызгалов, человек придирчивый, желчный и подлый.
У студентов еще не было никакой формы. Они ходили в красных и черных рубашках, на выпуск, с пледами вместо пальто, которые служили им одеялами, и с длинными волосами.
В университете только-что ввели форму, но студенты ее не заводили и продолжали ходить по старому, в косоворотках. Брызгалов требовал выполнения циркуляра и придирался к «бесформенным» студентам.
Наконец, терпение у студентов лопнуло, и на сходке было решено избавиться во что бы то ни стало от ненавистного инспектора.
Единственным средством было устроить скандал и оскорбить его публично.
Один из студентов должен был пожертвовать для общего дела собою. Кинули жребий, и он пал на молодого студента Суханова, которому было поручено дать по физиономии Брызгалову в Благородном Собрании публично, что он и выполнил в точности.
За это оскорбление Брызгалов, как заслуженный инспектор, получил звезду от правительства, но должен был подать в отставку, — это то и требовалось студентам.
А Суханов был «устранен».
На следующей день мне из Тверской части пришлось в сопровождении будочника перейти напротив, в дом генерал-губернатора, но меня повели уже не с Чернышевского переулка, а по парадной лестнице в общую приемную канцелярии.
Губернатор вышел, увидев меня, велел поставить стул среди пустого зала, указал мне на него пальцем и сказал коротко:
— Сиди, пока я не приду.
Мне пришлось просидеть четыре часа сряду одному, слушая бой часов и рассматривая узоры на потолке.
После томительного ожидания дверь отворилась, и князь крикнул мне с порога:
— В следующий раз ешь пирог с грибами и держи язык за зубами. А теперь уезжай из Москвы и до тех пор не являйся, пока не забудут твоей фамилии.
О князе и окружающей его камарилье я мог бы еще много рассказать, но для этого пришлось бы исписать целые томы…
Для характеристики нравов того времени и взглядов на нашего брата артиста приведу еще лишь один случай.
