Саша Щеглов уже 44 год служит театру. И все эти годы с ним не было противостояния, ни профессионального, ни человеческого. В 2011 году я пригласил Сашу на юбилейный спектакль «Басан Городовиков». Он играл госпартконтроль, если можно так выразиться. Заходил небольшого роста человечек на бюро Обкома партии и мутил воду, прикрываясь правильными словами. Это был мраморный человек, завёрнутый в оболочку целлофана. Мраморный, потому что его не расколоть, а целлофанная обёртка – гладкая такая душонка. И долго будет гнить, портить всем кровь. Вроде бы и прозрачный, а за блеском слов мраморно упёртый ретроград, не понимающий реалий жизни. В спектакле «Тоот, майор и другие» Саша играл немецкого майора. Это был деградированный, человеконенавистный маленький человечек, ариец, которого все боялись. В семье Тоотов он устроил маленький концлагерь. Ему эта роль нравилась, и он вытаскивал из своего нутра атавизмы, человеческую паршу. На свете есть добро и зло, и человек когда-нибудь прикасается к тому или иному качеству. Мы с Сашей говорили на птичьем языке: чик, чирик и точка. Саша говорит: «Понял, сделаю».
Когда повторит сцену, обязательно спросит: «Чик, чирик?» Я говорю: «Чик». Чик – по-калмыцки значит «правильно». 19 лет мы с ним не работали, и когда встретились в работе над спектаклем «Басан Городовиков», разрыва как будто и не было. Чик, чирик – и всё в ажуре. У Саши лёгкая актёрская восприимчивость. Мозги, сердце, душа не загружены потусторонними силами. И адекватен в работе, в общении, и вообще, не бражничает, не курит, ну, прямо идеальный человек. Но, как говорят «враги», оппоненты, потусторонние силы, не совсем, мол, идеальный. Значит, Саша живой человек. Профессиональный предмет он знает хорошо, но, если по поведению оценка ниже – исправится.
Актриса Татьяна Михеева тоже долго служит в русской труппе. Она у меня в театре играла первую роль в спектакле «Прощание в июне» А. Вампилова. Играла героиню, а когда в спектакле «Тоот, майор и другие» дал роль почтальонши, она вдруг обиделась, что статус её понизился. Я дал ей роль на сопротивление, чтобы расширить диапазон амплуа. На героинях можно и мастерство потерять. А сейчас играет острохарактерные роли и весьма добротно. В спектакле «Семейный портрет с посторонним», скажем. Актриса в вечном полёте и так держать до бесконечности! А то давай ей только героинь! А так, играя разные роли, стала АКТРИСОЙ.
Артист Карабаш Володя фигура загадочная, интересная, местами виртуальная. Он, по-моему, никогда не знает, что происходит вокруг. Какой спектакль идёт, где он занят, какие цены на рынке. Деньги забывает вернуть, как многие. Он всегда в прострации. Идёт по улице и такое впечатление, как будто он думает о Вселенной, о глобальном. Может пройти рядом и не заметить. Может надеть чужие туфли и уйти. По ошибке, конечно. А на сцене это другой человек. Всё умеющий, всё знающий, всё видящий. На сцене он зверь. Может рыкнуть и тут же пройти на цырлах или порхнуть как бабочка. Сценические зоны молчания – не пустые, смешные подтексты. Второй план у него всегда в кармане, не то что деньги. Оза, то бишь Зоя, его жена, министр финансов – крепко его держит. Не потакает его подачками и ссудами. Поэтому он всегда ходит пешком. Дом, театр – театр, дом. Больше зданий в городе он не знает. А иногда выпьет нарзанчику. Любит поговорить про Евстигнеева, Леонова, Джигарханяна. Он сразу преображается, амплитуда голоса увеличивается. А потом вдруг сидит в прострации. Наверное, проецирует себя со столичными актёрами. Вообще, какой-то актёр не актёрский. Всегда скромный, не показушный. Настоящий. А сейчас служит в Русском театре. Зря его отпустили тогда, русский актёр, но иногда с калмыцкой ментальностью.
Актёр Хаптаханов Виктор, метущийся между двумя нациями, тоже по-своему личность незаурядная. Актёр, поэт, сценарист, телевизионщик, правительственный артист-ведущий, эпиграммист, куплетист, капустных дел мастер. В спектакле «Свалка» Виктор играл афганца, который опустился и попал на свалку. Тут он играл характер, судьбу. Может тогда чего-то он не понимал, скорее интуитивно, создал трагедию сломавшегося человека, не понимающего, что происходит в стране, в самом себе. Был ранимый, издёрганный, потерявшийся человек, но с начинкой здорового рассудка. В «Трехгрошовой опере» герой Мэкки Нож был холёный, лощёный, бессердечный, прагматичный. Но актёр иногда смотрел на себя со стороны. Надо было схватить зерно этого продукта общества. Смотря его спектакли в Русском театре, я бы посоветовал больше уходить вглубь и ударяться в характерность. Поменьше любования собой и тогда вперед и с песней. Конечно, Витя так не считает. Это я несу бред. Хочу к чему-нибудь придраться. Но всё равно мы, калмыки, Витю считаем калмыком с русской душой, а русские считают его русским с калмыцкою душой.
