Подорожная вот только. Имеющаяся еще пять дней действительна будет, а там нужно новую выправлять. Значит, времени у меня на раздумья немного.
Я влезаю в седло, смотрю окрест, дергаю за повод:
— Пошли, Фея, пора нам. Вези меня, добрая лошадка, в ближайший морской порт. Не знаешь, где это? И я не особенно. Я даже не знаю, где мы с тобой сейчас. Так что — выручай, красотка! На тебя одну надежда.
По хорошей дороге от нашего городка до столичных ворот быстрый путь занимает восемь дней. Это если никуда не торопиться. Но если бежишь, не разбирая дороги, то здесь как судьба повернется — можешь потратить шесть дней, а может оказаться и пятнадцать. Люди говорят, что раньше, до того, как Эти пришли в города, на дороге можно было и навсегда застрять, ведь проходила она как раз через ущелье меж двух горных хребтов, где всегда жили Туату. Даже в старые времена, когда еще людям нечего было с ними делить, частенько пропадали на этой дороге одинокие путники. Кто-то говорил, что ведьмы закружили, другие винили в исчезновениях подземных карликов. Были и такие весельчаки, что выдумывали и вовсе несусветную чушь вроде того, что где-то в огромных камнях, которыми в изобилии усыпаны обочины дороги, есть потайные ворота в Царство Мертвых или даже к Святым Духам. Мол, туда люди и уходят навечно, а выбраться назад сами не могут, потому что очень уж путанные в тех странных местах тропки.
То же самое и сейчас говорят в разных тавернах, но я-то знаю, что дело здесь в Сидах, которые когда-то давно хотели оставаться незаметными.
Я уже четыре дня еду по горному разлому, в котором проходит дорога. Признаться, жутковато, когда небо над тобой — лишь узкая синяя или серая полоса, а слева и справа высоченные стены, внушающие уважение своими размерами. Я держусь ввиду большого купеческого обоза — отстал от них на пару сотен шагов, да еду себе спокойно. С ними вместе мне ехать совсем не с руки, ведь их уже два раза проверяли Остроухие, а мне им на глаза попадаться совсем не хочется. Но пока их проверяют, я успеваю найти укромное место для себя и своей лошади. Фея привыкла так идти, она размеренно шагает, не приближаясь к последнему мулу, а я часто впадаю в вязкую полудрему, а когда прихожу в себя — вокруг все те же каменные стены.
Когда попадаются встречные путники, я заранее уступаю дорогу и пережидаю их плетущиеся вереницы на обочине. Смотрю на людей, мулов, скрипящие телеги, груженые товаром или пожитками. Давно заметил — в столицу все едут в примерно одинаковом рванье, а из нее возвращаются либо разодетыми в пух и прах, либо едва не в исподнем. Интересно, почему так?
Пару раз встречались разъезды Этих, но оба раза я был настороже и мне удавалось спрятаться. Хоть моя подорожная и в полном порядке, но без особой нужды им на глаза лучше не попадаться — мало ли?
Осталось два дня, не больше, я и памятную скалу вчерашним вечером видел. Та самая, из синего камня с двумя деревьями на вершине — верный знак. Еще дед рассказывал о нем. Говорил мне — как увидишь, считай, приехал к самому королю!
В очередной раз выпадаю из полудремы, когда Фея внезапно останавливается. Смотрю вперед и вижу, как привыкшие к моему эскорту обозники располагаются на ночевку. Вываливаюсь из седла мешком и несколько раз приседаю, разминая немного затекшие ноги. Спасибо деду, который часто заставлял меня ездить верхом, без его науки я бы уже стер себе задницу в кровь на такой длинной дороге.
До заката остается час, не больше — солнце давным-давно пробежало над головой куда-то в конец ущелья и там вскоре спрячется в землю, как и заведено от сотворения мира. А мне было бы неплохо завести какой-никакой костерок, нужно смочить и подогреть лепешки, чтоб помягчели, и вареное мясо, но я ленюсь и решаю, что холодное мясо всяко вкуснее горячего, а лепешки в животе помягчеют. Плохо, что никакого ручья вокруг не видно — лошадка моя изрядно по воде соскучилась, ну да я с кожаным ведром до обозников сбегаю — они всегда у ручьев останавливаются, ведущий хорошо дорогу знает.
Привязываю Фею к какой-то коряге, торчащей из камня, расседлываю, устраиваю себе ночное лежбище и слышу за спиной голос:
— Эй! — не разобрать ни пола, ни возраста.
Вздрагиваю испуганно от неожиданности, оборачиваюсь, а передо мной на том самом камне, у которого я привязал Фею, сидит странная девчонка с распущенными волосами и гладит мою лошадку по гриве. Сама босиком, в какой-то странной хламиде вроде ночной рубашки, только пышной, на шее висит шнурок с крохотным мешочком. Руки длинные, кожа до того светлая и тонкая, что каждую жилку видно. Сидит, улыбается, на меня зенки вытаращила — голубые с зеленцой необычной.
— Чего тебе? — спрашиваю, а сам оглядываюсь по сторонам.
