Революция пришла в Темнолесскую в виде комиссаров в кожанках, папах с нашитыми на них красными лентами, фуражек со звездами и сотрудников ЧК.
Комиссары стали организовывать комитет бедноты. Народ не понимал, чего они хотят и за что борются. Их пылкие и непонятные выкрики с телег, ящиков и бочонков никого не вдохновляли. Зато комитет бедноты вызвал сперва всеобщее недоумение, потом смех, а после, когда поняли, что власть перешла лентяям и алкоголикам, которым теперь позволено грабить тех, кто всю жизнь работал – озлобление.
Тут-то и выяснилось, что Тихан член партии, единственный на всю станицу. Он пошел к комиссару, предъявил партийный билет, был обласкан, и получил назначение одним из руководителей комитета бедноты.
С первого дня их освободили от угнетения очень простым способом: изгнали атамана и его людей. Понятное дело, что это вызвало глубокое возмущение. Но в руках комиссаров и фуражек со звездами были винтовки, а у станичников постарались оружие отобрать. Конечно, никто добровольно сдавать оружие не стал, ведь это была их личная собственность, купленная за свои деньги. Часть казаков, не имея общего руководства, подалась в лес, мелкими группами, состоявшими из проверенных близких людей. Они называли себя зелеными, в противовес красным и белым.
Красные сразу же окрестили их бандитами, хотя они никому вреда не делали. По мере развития событий число зеленых росло, и там появились командиры, по большей части те самые, что были командирами в Войске Донском. Так что, понемногу, в лесу организовалось почти регулярное казачье войско.
Сотрудников ЧК было двое, без знаков различий, самоуверенные, оба при маузерах. Они стояли над всеми, разве только комиссары были им почти ровней. Они принялись собирать сведения сначала у Комбедовцев, которых набралось человек пятьдесят, а потом у них появились собственные ниточки.
Вскоре принялись вызывать в бывшую управу тех, кто служил в Войске Донском и был каким-либо командиром. Задавали много вопросов, но сметливые казаки быстро подстроились под ситуацию и говорили то, что от них хотели слышать. А на вопросы, типа кто еще из казацких командиров есть в станице, отвечали, что все в лес утекли.
Комбед работал плохо, даже там почти все имели хоть какую-то совесть и, на своих старались не доносить. Но чекисты вовсе не были новичками, и постепенно выяснили дворы, в которых ранее проживал казацкий комсостав. Это привело к повальному бегству командиров в лес. Но за этими домами, попавшими в список, велось негласное наблюдение.
Затем принялись за тех, кто служил в царской армии, как простых казаков, так и иногородних. Иной день перед управой собиралась очередь. Дошло дело сначала до Шевченко, потом до Беседина, а потом и до Ильи.
Илья на все вопросы отвечал уверенно, и чекист вроде был удовлетворен ответами.
- Ну а теперь скажи – кем ты был в царской армии? – задал главный вопрос чекист.
Мысли мигом пронеслись у Ильи в голове, «может, кто выдал, так не со зла, а сболтнул, но тогда, зачем спрашивать если знает. Нет, не знает. А хороший совет дал дед Игнат!».
- Был рядовым в пехоте, - отвечал Илья как можно спокойнее.
С тем его и отпустили.
Чекисты все брали на карандаш, и каждый опрошенный попадал в отдельную папку. Видно кому-то это сильно не понравилось, и однажды ночью выбили окно и вынесли все дела. Искать их долго не пришлось: на заднем дворе лежали оставшиеся от них обгорелые корочки.
Чекисты устроили расследование, но никого не нашли. В управе не было решеток, только ставни, а народ привык иметь дело с деревом, так что ставни долго не устояли. А в прежнее время никому бы и в голову не пришло влезть в управу.
Вскоре началось «кулаченье», так казаки прозвали борьбу Советской власти с состоятельными станичниками. Были отобраны мельницы, трактиры, лесопилки, сыродельни, дома крытые железом. Вскоре почти все предприятия, отобранные у «кулаков» оказались заколоченными или просто брошенными. Самих владельцев объявили врагами Советской власти, кинули в бричку[44] и под конвоем увезли незнамо куда. Больше этих людей не видели. Стало негде молоть зерно и вход пошли ручные самодельные мельницы. С выпивкой тоже стало трудно и пошли гнать самогон.
Советы боролись с самогоноварением, с их точки зрения было большое расточительство переводить пшеницу на самогонку. Но наладить нормальную торговлю они то ли не хотели, то ли были не способны. Да и о какой торговле можно говорить, если главной идеей была: все отобрать и поделить поровну.
Станица постепенно разорялась.
В отсутствие атамана все как-то пошло наперекосяк. И, когда наступила пора сенокоса, появилась проблема: кто и как будет распределять сено. Перед управой собрался стихийный митинг. На котором всяк кричал свое. Илья, молчавший сначала, не выдержал и тоже влез на бричку, заменявшую трибуну.
- А чем была плоха старая система? Тянешь жребий и получаешь участок и никаких споров, и ссор.
- Вот ты умник шибко грамотный. Ты что ли жребии делать будешь?
- Могу и я, коли общество доверит.
