— Читают, читают, — щебетала Наташа, стараясь примирить спорящие стороны и с возрастающим любопытством рассматривая мастера.
А он, приободренный женской поддержкой, продолжал:
— В газетах черным по белому пишется: ядерной войны быть не должно. Она самоубийственна для человечества. В ней не будет ни победителей, ни побежденных. — Он повернулся к Сергею: — Ведь так?
— Так, — согласился Касатов. — И какой же из этого следует вывод?
— Элементарный, — снисходительно улыбнулся мастер. — Мы живем в такое время, когда буквально на глазах девальвируют профессии военных. Когда их, не буду возражать, нелегкий ратный труд становится, извините за прямоту, просто ненужным. Отсюда-то и складывается наше отношение к вам, военным. Посудите сами. Если бессмысленна любая атомная война, то бессмысленна и любая военная профессия. В том числе, не обессудьте, и ваша — военных летчиков, если не ошибаюсь. Это же арифметика. Элементарная логика. Не правда ли?
— Нет, — спокойно возразил Сергей, играя в руках лампой от телевизора. — Согласиться с вами нельзя. Есть логика и Логика. Элементарная и диалектическая. Вы предпочитаете первую, я же — вторую.
— Какая разница? — усмехнулся мастер, потянувшись к лампе.
— Принципиальная, — не отдал лампу Сергей. — Смысл нашей службы в том и состоит, чтобы не допустить никакой войны. Никакой! И никогда! Это, думаю, как вы говорите, и ежу должно быть ясно. Как, впрочем, ясно и вот это. — Он повернулся к Виктору: — Лови! — И бросил, словно теннисный мяч, злополучную лампу: — Как ты думаешь, старина, сколько «четвертаков» может стоить такая стекляшка?
Виктор поймал лампу, изучил ее на свет и кинул в мусорное ведро.
— Не больше рубля.
— Вот вам, маэстро, карбованец за целую и не сгоревшую лампу, — протянул Сергей рубль. — Да, да, именно за ту, что лежит в вашем фирменном кейсе… Не смущайтесь, смелее… Спасибо!
Ясиновский взял из рук Сергея новую лампу и вставил в телевизор. Включил его и обратился к растерянной, ничего не понимающей Наташе.
— Все логично, Натали. Ты была права. Для танца живота нужен, как минимум, живот, а не голова. Живота у меня пока нет. Может, правда, потом и появится, — он выразительно посмотрел на мастера, — как у некоторых умельцев нашей замечательной службы быта…
— Как можно так, Виктор! — протестующе всплеснула руками Наташа. — Что за мальчишество? Вы уж извините его, уважаемый Владимир Аристархович.
— Извиняю, разумеется, — быстро отозвался мастер, пятясь к двери. — Пустяки. И на старуху бывает проруха. Ну, а я, стало быть…
— Задержитесь на секунду, — попросил его Сергей. — Мы еще не закончили разговор относительно маленькой, но важной детали…
— Работает! — ахнул Николай Николаевич. — Наташенька, смотри, телевизор заработал… А мастер, где же он?
За ним захлопнулась дверь. И только забытая им отвертка свидетельствовала о том, что он тут был.
Оживший телевизор бойко устами диктора возвестил: «Московское время двадцать часов тридцать минут. Начинаем…»
— А мы, к сожалению, должны заканчивать свой неожиданный визит, — поднялся из-за стола Сергей, так и не пригубив ни разу чашку с чаем. — До свидания, дорогой Николай Николаевич. Берегите себя. И не стесняйтесь. Звоните моей маме. Она, я знаю, давно ждет вашего звонка… А ты, Наташа, — он замялся, подыскивая нужные слова, но так и не нашел их, разволновавшись, махнул рукой: — Жаль, не получился у нас разговор. Не сказал самого главного. Но ты, уверен, знаешь, о чем я. Я все понимаю, Наташа. Сердцу, как говорят, не прикажешь. Но об одном очень прошу: не ошибись в выборе спутника в жизни. И… И вспоминай нас хоть иногда…
Она проводила друзей до лифта. Тихим, потускневшим голосом попросила:
— Напишите, как вы устроились там, в Кара-Там…
Напишет. Не сможет не написать ей Сергей. Как не смог не положить в чемодан ее фотокарточки.
Поезд, отгромыхав на стрелках, счел ниже своего «фирменного достоинства» останавливаться у разморенного зноем кишлака. Промелькнул пестрый базарчик с огромными, как подвесные топливные баки на «мигарях», желтыми дынями, ведрами красных яблок, пузатыми банками кумыса… Все — мимо! Три невозмутимых верблюда, возлежащие у последней саманной мазанки, даже не повернули головы к грохочущему скорому, неторопливо жевали жвачку и думали о чем-то вечном. И снова — пески, пески, пески…
Щелкнула дверь соседнего купе, с трудом пропустив в коридор мужчину — настолько он был широкоплеч. В общем-то высокий, одетый в синий спортивный костюм, он казался приземистым из-за могучей косой сажени в плечах.
«Ну и квадрат! — подумал Сергей. — Штангист, что ли?» — И подошел к нему с сигаретой:
— Не найдется ли, простите, спичек?
«Квадрат» протянул руку в купе, снял с вешалки китель. Мелькнули голубые погоны с двумя просветами и майорской звездой. В лучах солнца ало вспыхнул орден Красной Звезды и знак военного летчика первого класса.
Сергей не мог скрыть удивления:
— И это все ваше?
