— На самом деле я что-то не поняла двух слов из того, что ты сказал, — произнесла Добрая Фея, — и вообще не понимаю, о чем ты толкуешь. Кстати, вы не подсчитали, сколько придаточных вы употребили в последней сентенции,сэр?
— Не подсчитал, — признался Пука.
— Всего пятнадцать придаточных предложений, — подытожила Добрая Фея, — и содержания каждого из них было бы вполне достаточно для отдельного обсуждения. Нет ничего хуже, чем скомкать содержание изысканной беседы, которая могла бы продолжаться шесть часов, уместив его в какой-то жалкий один час. Скажите мне, сэр, вы когда-нибудь изучали произведения Баха?
— Откуда ты сейчас говоришь? — поинтересовался Пука.
— Из-под кровати, — ответила Добрая Фея. — Сижу на ручке твоего ночного горшка.
— Искусство фуги и контрапункта в творчестве Баха, — сказал Пука, — способно доставить истинное наслаждение. Классическая фуга представляет собой четырехголосие, и уже само по себе число это достойно восхищения. Поосторожней с горшком. Это подарок моей бабушки.
— Контрапункт основан на нечетном числе, — промолвила Добрая Фея, — и лишь великое искусство может извлечь пятое Величие из четырех Тщетностей.
— Позволь с тобой не согласиться, — учтиво произнес Пука. — Да, и вот еще что: ты ничего — подчеркиваю, ничего — не сообщила мне о природе своего пола. Ежели ты мужеангел, то это лично твоя, глубоко интимная тайна, которую не следует обсуждать с малознакомыми людьми.
— Сдается мне, сэр, — сказала Добрая Фея, — что вы снова пытаетесь втравить меня в какую-то витиеватую дискуссию. Если вы сейчас же не прекратите, я заберусь к вам в ухо, а это, смею вас заверить, не очень-то приятно. Что же касается моего пола, то это тайна, которой суждено остаться тайной навеки.
— Я полюбопытствовал потому лишь, — сказал Пука, — что намерен встать и одеться, потому что подолгу валяться в постели вредно, а новый день следует вкусить во всей его свежести. Именно так я сейчас и поступлю, и если ты по природе своей женщина, то я должен со всей подобающей учтивостью потребовать, чтобы ты на какое-то время отвернулась. К тому же у меня несносно свербит в левом ухе, и если виной тому твое присутствие, то, пожалуйста, прошу тебя — выбирайся немедля оттуда и возвращайся в чашку с четырьмя медяками.
— Отвернуться я, к сожалению, не могу, потому что у меня нет спины, — отвечала Добрая Фея.
— Хорошо, в таком случае я встаю, — сказал Пука, — а если тебе хочется заняться чем-нибудь полезным, то вытащи деревце, застрявшее вон в том корявом башмаке, что стоит в углу.
— Клянусь Пеканом! — воскликнула Добрая Фея самым честным на всем белом свете голосом. — Вот уже битый час я пытаюсь сообщить тебе благую весть относительно цели и причины моего столь раннего визита в твой прекрасный дом. Я явилась, дабы известить вас, сэр, об особе по имени Шейла Ламонт.
Пука с неуклюжей грацией встал и, сняв шелковую ночную рубашку, потянулся к ладно скроенному костюму из кашемира, что предпочитают моряки.
— А теперь ты где? — поинтересовался он.
— Возлежу в замочной скважине, — отвечала Добрая Фея.
Пука надел свои черные кальсоны, натянул серые штаны, повязал старомодный галстук и, заведя руки за спину, принялся возиться со своим хвостом.
— Ты ничего не сказала мне, — вежливо заметил он, — какого пола мисс Ламонт.
— Из всего явствует, что она женщина, — ответила Добрая Фея.
— Отрадно слышать, — сказал Пука.
— Сейчас бедняжка очень страдает, — продолжала Добрая Фея слегка омрачившимся голосом, — от одного застарелого недуга. Я имею в виду беременность.
— Неужто? — спросил Пука, проявляя учтивую заинтересованность. — Отрадно слышать.
— По всем расчетам, ребенок должен родиться завтра вечером, — сказала Добрая Фея. — Я буду рядом и приложу все силы, чтобы дитя до конца дней своих пребывало под моим благотворным влиянием. Однако отправиться туда одной, не поставив тебя в известность о счастливом событии, значило бы самым прискорбным образом нарушить этикет. Посему давай отправимся вдвоем, и пусть лучший станет сегодня победителем.
— Благородные и прекрасные слова, — откликнулся Пука, — но скажи, ради всего святого, откуда ты говоришь сейчас?
— Из волос твоей жены, — отвечала Добрая Фея. — Здесь кромешная тьма — неприветливый и безрадостный край.
— Ничуть не сомневаюсь, — сказал Пука. — Так, помнится, ты говорила, что мисс Ламонт — мужчина?
— Ничего подобного я не говорила, — ответила Добрая Фея. — Она женщина, да к тому же красавица, разумеется, с точки зрения тех, кто не лишен чувства тела.
— Отрадно слышать, — сказал Пука.
Он тщательно расправил на груди галстук, стоя перед осколком зеркала, прибитого к грубо сколоченной двери. Потом попрыскал пахучим бальзамом на волосы.
— Эта особа, о которой ты тут столько всего наговорила, — поинтересовался он, — где она живет?
— Там, — ответила Добрая Фея, тыча пальцем в неопределенном направлении, — на берегу залива.
— К сожалению, я не смог разглядеть ни твоего пальца, ни того, куда ты им тычешь, — сказал Пука. — Поэтому, пожалуйста, выразись яснее.
— Надо спешить, — ответила Добрая Фея.
