В этот момент обвиняемый, дабы отстоять свои конституционные права и в последней отчаянной попытке спасти собственную жизнь, заявил, что весь этот обмен любезностями не имеет ни малейшего отношения к делу и что показания свидетеля гроша ломаного не стоят, так как основаны исключительно на слухах и сплетнях; однако, к сожалению, поскольку сам он не мог подняться, да и голос свой мог возвысить только до шепота, никто в зале не расслышал его, кроме Пуки, который использовал волшебный секрет, завещанный ему дедом – Мак Феллими Великолепным, – секрет, состоявший в умении читать чужие мысли. Мистер Ламонт, уже успевший вновь напялить судебную мантию, расспрашивал соседей, не видел ли кто коробка спичек, который, по его утверждению, лежал у него в правом кармане. Музыканты-невидимки тем временем с превеликим тщанием исполняли старинную французскую мелодию, не прибегая к помощи смычков, а просто легонько пощипывая струны своих инструментов, что, как известно, на музыкальном языке называется пиццикато.
Орлик положил перо, на манер закладки, в раскрытую перед ним красную шестипенсовую записную книжку. Обхватив голову руками, он зевнул градусов этак на семьдесят, так что стали полностью видны стоящие у него на зубах скобки для исправления прикуса. Помимо них в его ротовой полости имелось четыре запломбированных коренных и шесть роскошных золотых зубов. Вновь сомкнув челюсти, он издал томный, похожий на стон звук, и две большие прозрачные капли, выделенные слезными железами, застыли в уголках его глаз. Лениво захлопнув книжку, он стал читать четко отпечатанный на задней стороне обложки текст следующего содержания.
Последние две фразы Орлик прочел вслух, протирая глаза. Напротив него сидел, потупившись, Ферриски. Он сидел, облокотившись на стол, подпирая голову приложенными к щекам длиннопалыми ладонями; под тяжестью головы щеки поднялись неестественно высоко, до самых уголков глаз, так что уголки рта оказались на одном уровне с глазами, прищуренными и раскосыми по той же причине, отчего лицо Ферриски приобрело непроницаемо загадочное восточное выражение.
– Не кажется ли вам, что спокойнее всего было бы сейчас отправиться на покой, а этого субъекта оставить здесь до утра? – спросил он.
– Нет, не кажется, – ответил Орлик. – Безопасность прежде всего.
Шанахэн освободил заложенные под мышки большие пальцы и потянулся.
– Один неверный шаг, – сказал он, – и многим из нас это дорого обойдется. Надеюсь, вы это понимаете? Один неверный шаг, и не миновать нам всем кутузки, это факт.
Ламонт встал с кушетки, на которой он отдыхал, подошел и остановился, склонив голову в позе заинтересованного слушателя.
– Вот только не будет ли у судей назавтра трещать голова?– сказал он.
– Не думаю, – ответил Орлик.
– Думается мне, настало время выносить приговор.
– Достаточно ли свидетелей опросило жюри?
– Безусловно, – сказал Шанахэн. – Время разговоров прошло. Надо порешить дело сегодня же, чтобы мы могли, как все добрые люди, лечь спать с чистой совестью. Не дай Бог, мы прозеваем и дадим ему возможность застать нас за подобными играми!..
– Бритва тут в самый раз подойдет, – заявил Ламонт, – чик – и готово!
– Все было по-честному, так что жаловаться ему нечего, – сказал Ферриски. – Судили его честь по чести, да к тому же его собственные создания. Час настал.
– Настал час проводить его во двор, а там... – сказал Шанахэн.
– Дайте мне хорошую бритву, и я мигом управлюсь, – подхватил Ламонт.
– Что касается важности шага, который следует предпринять, – сказал Орлик, – у меня возражений нет. Вот только как бы с нами ничего не приключилось. Сдается мне, до нас подобные штучки никто не выкидывал.
– Как бы там ни было, поработали мы на славу, – сказал Шанахэн.
– Для надежности надо бы еще одного свидетеля, – ответил Орлик, – а тогда уже можно и приступать.
Предложение было принято, и мистер Шанахэн воспользовался возможностью произнести импровизированную речь, восхваляя литературные заслуги мистера Орлика Треллиса.
Компания расселась по своим местам, Орлик раскрыл книжку на заложенной странице.
