Так, Сенека (“Naturales Quaestiones”[111], II, 24) о низвергающемся огне молнии говорит: «В данном случае с огнем происходит то же, что с деревьями: верхушки тонких деревьев можно до такой степени пригнуть книзу, что они даже коснутся земли; но стоит выпустить их, как они сейчас же выпрямятся и отпрянут на свое место. Не следует поэтому принимать в расчет такое положение вещи, которое придано ей помимо ее воли. Если дать огню волю, он устремится в небо». В более широком смысле говорит Плиний (“Naturalis historia”[112], 37, 15): «Во всяком отделе природы следует искать не разума, а воли». Не менее свидетельств дает нам греческий язык. Аристотель, объясняя тяготение, говорит (“De coelo”[113], II, с. 13): «Маленькая частица земля, поднятая и пущенная в пространство, несется и не хочет остановиться на месте». А в следующей главе: «Каждую вещь следует определять по тому, чем она хочет быть и что она представляет по своей природе, а не по тому, чем она бывает насильно и вопреки своей природе». Крайне важно, и уже не с одной только лингвистической стороны, то обстоятельство, что в “Ethica magna”[114], I, с. 14, где речь ясно идет как о неодушевленных предметах (об огне, тяготеющем кверху, и о земле, тяготеющей книзу), так и о животных, – Аристотель говорит следующее: «Их можно принудить к действиям, идущим вразрез с их природой или с их волей», – παρα φυσιν τι η παρ’ἀ βουλονται ποιειν; вы видите, что как парафразу παρα φυσιν он совершенно правильно употребляет παρ’ἀ βουλονται. Анакреон в 29-й оде, εις Βαϑυλλον[115], заказывая портрет своей возлюбленной, говорит о волосах: «Пряди волос пусть лежат в беспорядке и свободно, как им захочется». По-немецки Бюргер говорит: “Hinab will der Bach, nicht hinan”2. И в обыденной жизни мы ежедневно употребляем такие выражения: “Das Wasser siedet, es will überlaufen” (вода кипит, она уйдет); “Das Gefäss will bersten” (стакан треснет); “Die Leiter will nicht stehn” (лестница не устоит); “Le feu ne veut pas brûler” (огонь не хочет гореть); “La corde, une fois tordue, veut toujours se retorder” (однажды скрученная веревка постоянно норовит раскрутиться). В английском языке глагол «хотеть» превратился даже в глагол вспомогательный к будущему времени всех остальных глаголов – этим выражается, что в основании всякого действия лежит хотение. Впрочем, стремление бессознательных и неодушевленных вещей прямо выражается еще словом “to want”, которое употребляют для обозначения всякого человеческого вожделения и стремления: “The water wants to get out” (вода уйдет); “The steam wants to make itself way through…” (пар стремится сам проложить себе дорогу…). В итальянском языке дело обстоит так же: “Vuol piovere” (собирается дождь); “Quest’orologio non vuol andare” (эти часы не хотят идти). Кроме того, понятие хотения столь глубоко проникло в этот язык, что оно применяется для обозначения всякого требования и необходимости: “Vi vuol un contrapeso” (необходимо уравновесить); “Vi vuol pazienza” (здесь нужно терпение).
Даже в китайском языке, существенно отличающемся от всех языков санскритского корня, мы находим весьма выразительный пример этого рода: именно в комментарии к «И-кингу»[116], по точному переводу патера Региса, сказано: «Янг (Yang), или небесная материя, хочет вернуться назад или (пользуясь словами ученого Чинг-Тзе) хочет снова быть в более высоком месте; т. е. того требует основание ее природы, или врожденный закон» (“Y-king, antiquissimus Sinarum liber quem ex latina interpretationep”, ed. J. Mohl, vol. I, р. 341).
Несомненно больше, чем лингвистическое значение, имеет следующая фраза Либиха на стр. 394-й его «Химии в ее приложении к земледелию»: «…возникает альдегид, который с такою же жадностью, как серная кислота, непосредственно соединяется с кислородом в уксусную кислоту». Это выражение показывает, что Либих глубоко понял и прочувствовал самую суть данного химического процесса. Также и в своей «Химии в приложении к физиологии» он говорит: «Альдегид, который с великою жадностью притягивает из воздуха кислород». Если, говоря об одном и том же явлении, он дважды употребляет названный термин, то делает он это, очевидно, не случайно, а потому, что только последний и соответствует предмету3.
Таким образом язык, этот наиболее непосредственный отпечаток наших мыслей, показывает, что мы принуждены мыслить всякое внутреннее побуждение как некоторое хотение; но никогда не приписывает он вещам также и познания. Такое, быть может, безусловное единогласие языков в данном пункте свидетельствует, что это не простая метафора, а что здесь находит себе выражение некоторое глубокое предчувствие сущности вещей.
Примечания1 Изумителен в некоторых случаях смысл слов, и строй древней речи отмечает иное крайне выразительными знаками.
2 Ручей стремится вниз, а не вверх (нем.).
