– Не бреши, песок не горячий… и прекрати орать, а то убью…
– Нет у меня ничего, пустая я, только иду траву искать, – стала говорить баба, но уже заметно тише.
Она всё поняла.
– Врёшь? – Сказал он и сдёрнул с её плеча котомку. Как будто собирался её осматривать.
– Нет, не вру, не вру, только иду траву искать, – божилась она.
– А Вадюха где?
– Вадюха, какой Вадюха? – Спрашивала баба с заметной задержкой.
Геодезист понял, что вопрос она поняла и Вадюху она знала.
– Вадюха, кореш твой, что с тобой крутился. Где он? Он мне денег должен.
– Вадюха? – Она всё не понимает.
Горохов давит ей на шею, пытаясь вогнать её правую щёку в песок:
– Не смей мне врать, гнида, закопаю тут, ты тёрлась с Вадюхой всегда.
– Да я с ним не тёрлась, я его и знать-то толком не знала, так, иногда травой делились. – Хнычет баба.
– Где он?
– Нет его уже.
– Сторчался, что ли?
– Да, сторчался, сторчался… Недавно.
– Ладно, понял, по-человечески ты не понимаешь, ну, тогда будем говорить по-плохому, вы, торчки, по-человечески никогда не понимали, уроды, – продолжал он, сжимая её хлипкую шею в своих сильных пальцах.
– Ой, всё… Ой, не надо так… Да не ломай шею, дышать не могу… Всё, не надо… Сейчас всё скажу.
– Где Вадюха?
– Дай хоть отдышаться-то…
Он опять сжал ей шею.
– Нет его, и не будет больше, – простонала она. – Нет. Кончился Вадюха.
– Где он?
– В санаторий его отвезли.
«Ну, вот, главное слово сказано, дальше будет легче».
– Кто отвёз?
– Да кто-кто, кто всегда отвозит. Люди Ахмеда. Лёва бармен, мразь, его сдал им.
– А что это за санаторий?
– Не знаю, никто не знает, туда всех отвозят… Отпусти шею…
– Всех торчков? – Спрашивает Горохов.
– Нет, всех, совсем всех, и прокажённых тоже, и стариков.
– А где он, кто там хозяин?
– Ой, отпусти, мне шею всю сломал. Не могу дышать, песок во рту. Тьфу… Тьфу…
– Где он и кто там хозяин?
– Не знаю, не знаю, Ахмед там хозяин, как кого туда определить, то ему маякуют, он людей присылает, а где этот санаторий, так только люди его знают. Сам оттуда ещё никто не возвращался. – Пищала баба. – Кажется, на юг надо ехать… Но я не знаю…
– А почему его зовут санаторием?
– Говорят… Ну, слышала я такое, что доктор Рахим говорит прокажённым с последней стадией, что им нужно в санаторий… Но это я слышала через десятые руки…
Горохов её отпустил, достал из кармана пыльника камень и положил ей между лопаток:
– Это мина, детонатор настроен на колебание корпуса, пошевелишься – она взорвётся.
– Это мне не встать теперь? – Хныкала баба.
– Таймер на десять минут взведён, потом можешь встать.
– Сумка, сумка моя где? – Волновалась баба, стараясь не шевелиться.
Геодезист кинул ей под нос сумку, чтобы не волновалась. Баба схватила её, а он пошёл к дороге.
«Да, немного, совсем немного узнал. С санаторием связан бандит Ахмед. Может быть, доктор Рахим. Можно сказать, что ночь прождал зря».
Он дождался, пока на дороге никого не будет, и только тогда перешёл её.
Дела в этом месте у него ещё не кончились, он пошёл туда, где виднелись столбы, обозначающие участки, и колыхались на барханах сети со свежей саранчой.
– Хорошая саранча, – сказал Горохов, заглядывая в ведро.
– А вам, дядя, чего? – Спросил у него старший из мальчишек, паренёк лет четырнадцати.
Он крепко держал старенькую одностволку и всем видом давал понять, что он не побоится – выстрелит…
Второй мальчишка лет одиннадцати прятался за старшего и выглядывал у того из-за плеча.
Оба собирали саранчу без перчаток, у обоих пальцы жёлтые от жира насекомого.
– Парни, да вы не волнуйтесь, – чтобы успокоить ребят он садится на корточки, стягивает респиратор и очки, – у вас вон уже почти два ведра, я одно куплю, вам меньше тащить… Всяк деньги легче нести, чем ведро саранчи.
– А за сколько купите? – Спрашивает старший.
Он всё ещё не верит Горохову, ружьишко не опускает.
– Тридцать, но вместе с ведром.
– Вместе с ведром? – Раздумывает старший.
А младший из-за его спины шепчет:
– Тридцать пять, Димка, проси тридцать пять, если с ведром.
– Эй-эй, вы не наглейте, старое ведро не стоит пять копеек, тем более, оно у вас треснутое. – Говорит Горохов.
– Ну, а сколько дадите? – Спрашивает Димка.
Геодезист привстает, лезет в карман галифе, достаёт оттуда мелочь. Отсчитывает три серебряных гривенника и копейку, он надеется, что мальчишки соблазняться на серебро:
– Тридцать одна копейка, вот за это ведро, – говорит он и указывает обрезом на полное ведро.
– Ну, ладно, – Димка тянет руку за деньгами.
– Дима, да что ты такой… – Дёргает его мелкий. – Ещё у него копейку попроси, у него полная ладонь денег.
– Да, дядя, – одумался Димка, – ещё копеечку накиньте.
Горохов молча лезет в карман за копейкой и, отдав её Димке, грозит мелкому кулаком:
– Ух, жадный шкет.
Пацаны смеются, а он берёт ведро и спускается с бархана. По дороге оглядывается, не видел ли кто, как он покупал саранчу. Нет, вокруг никого, кроме этих пацанов, что ещё по холодку, по рассвету пришли сюда.
– Дядя, – кричит ему вслед Димка, – а зачем вам саранча?
Горохов оборачивается и отвечает:
