– Господа, повторяю, вам не о чем беспокоиться. Банк скоро возобновит свою работу, вы все получите всё, что вам положено в порядке очереди. Возможно, что банк возобновит свою работу во второй половине дня.
Он довольно бесцеремонно схватил её за рукав пыльника, дёрнул к себе:
– Дамочка, ты со мной не играй, я таких игр не люблю, где мой чек?
Она попыталась высвободить руку, но он не отпускал её.
Наоборот, притянул её к себе ещё ближе и, почти не шевеля губами, тихо сказал:
– У водораспределителя.
Она с силой вырвала у него рукав, крикнула звонко:
– Хамло.
И не сказав больше ни слова, открыла дверь и зашла в здание банка. Звякнул замок.
– Всё, теперь можно до обеда не ждать, – крикнул кто-то.
– Да, до обеда не откроют, – согласился Горохов и пошёл в «Столовую».
Больше ему идти было некуда, ну, не к Валере же.
Всё-таки, она отчаянная баба. Ветер, над городом висит пыль, звёзд не видать, только светлое пятно. У водораспределителя света вообще нет. А на улице ночь, пьянь, на выездах патрули, а она приехала одна на квадроцикле. Пистолетик на бедре, как будто он её спасёт в случае неприятностей.
Горохов ставит ей в кузов сумку с цветниной.
Она стягивает маску с лица:
– А почему сумка одна?
Людмила рассчитывала на две сумки, Людмилу выдаёт тон, она уже почти на взводе, чтобы начать орать, ей просто нужно кое-что уточнить.
– Часть я отдал людям, которые мне помогали. – Спокойно говорит геодезист. Он достаёт сигареты, предполагая, что разговор будет не очень лёгким. – Вы говорили, что заплатите мне тысячу, так вот, считайте, что свою тысячу я уже забрал.
– Что? Тысячу? – Она тянет из кармана фонарик, раскрывает сумку, копается в ней. Её голос выдаёт ярость. – А где медь? Тут что, один алюминий остался? Вы что, отдали этим свои помощникам всю мою медь?
– Там не один алюминий, – спокойно отвечает он, – там ещё куча отличного свинца. Свинца там на четыре аккумулятора хватит, там его рублей на восемьсот. В сумке металла больше, чем на тысячу рублей. Вы говорили, что товара в хранилище на две тысячи, тысяча вам, тысяча мне. Ваша доля получилась больше тысячи рублей, чем вы недовольны?
– А олово? – Зло спрашивает она и даже в глаза Горохову светит фонариком. – Олово вы тоже отдали помощникам?
– Олово у меня. – Горохов отводит глаза и закуривает.
– А, значит, медь вы отдали каким-то неведомым, а может, и придуманным помощникам, а олово оставили себе? Там олова на пять сотен рублей было!
Горохов лезет в карман, достаёт из него большой моток паяльной проволоки, он протягивает его ей:
– На четыреста пятьдесят, если быть точнее.
Людмила светит на проволоку фонариком и пытается тут же схватить моток, быстро тянет руку, но геодезист убирает проволоку, и её хищная лапка хватает воздух.
– Мне нужно три сотни рублей. – Говорит он, с удовольствием затягиваясь. – И ещё одну услугу от вас.
– Я не оказываю услуг, – зло говорит Людмила, – пошатайтесь по кабакам, найдёте кого-нибудь, кто вам услугу окажет, денег ведь у вас теперь предостаточно, вы ведь ещё и кассу взломали.
– Было бы странно, если бы мы, взломав хранилище, не тронули бы кассу, тем более что денег в кассе было не так уж и много.
– Но и не так уж мало, – зло говорит она.
– Кстати об услугах, говорите, что не оказываете услуги, а как же вы договорились с Бабкиным? Думаю, что с вашей жадностью денег вы ему не предложили. – Он незаметно улыбнулся, не мог удержаться, хотя понимал, что лучше не злить её дальше.
– Не ваше дело, как я договорилась с этим дураком, – шипит Людмила и снова светит фонариком ему в лицо, словно глаза ему хочет выжечь.
– Хорошо-хорошо, – примирительно говорит он и снова отворачивается от света, – не моё – так не моё. Вы олово брать будете или мне другого помощника искать?
– Что вам нужно? – Она пытается говорить спокойно.
– Во-первых, сто пятьдесят рублей, мне Ахмед обещал продать бота-девку, а во-вторых, мне нужен ещё один бот, ну, например, разнорабочий. Сам я его покупать не хочу, нужен человек, который его купит и передаст мне. И за это я отдам вот этот замечательный кусок оловянной проволоки.
– Вам нужны боты? – Спросила Людмила, сразу вдруг становясь спокойной, даже намёка на злость не осталось.
– Да, – сказал Горохов.
